Бусый волк. Берестяная книга - Мария Семенова

Бусый поглядывал на других мальчишек и видел, как тусклыми облачками опускалась на них усталость, умеривая обычно яркое биение жизненных токов, и как у многих эта серая пелена исподволь перековывалась в серебряную сталь упорства. Упорства, которое рождается, когда тело, измученное работой, уже и хныкать перестаёт, уже и не просит пощады да роздыха, — трудит и трудит себя и восходит к новым высотам выносливости и силы…

«Так ли у меня? Этот венец серебряный?.. Вот бы со стороны на себя посмотреть…»

Что-то шевельнулось в памяти, Бусый успел ухватить показавшийся образ и вспомнил, где видел подобное серебро. Да такое, что не просто мерцало, а топорщилось клинками, силилось уязвить.

Ну как же — у того мальчишки с сизыми волосами, найденного в завалах. У Беляя. Который на одном упорстве, запредельном и страшном, удерживал в себе жизнь. А потом употребил все остатки сил на то, чтобы ударить явившуюся подмогу.

Одно воспоминание потянуло за собой другое, перед внутренним оком Бусого мелькнул обрывок недавнего сна. Загнанный в угол крысёныш. И меч, вроде бы неуместный в лапке зверька, но тем не менее явившийся в ней, чтобы дрогнул, не довершил замаха чей-то хлещущий кнут…

Бусый вытер мокрой тряпкой глаза и ноздри коню, и усыпанная хвоей земля неодолимо потянула его к себе. Удалось бы после подняться!..

Быстроногая девчонка-Волчишка, которую к суровой мужской работе, понятно, не допустили, уже примчалась из деревни с кувшином простокваши и щедро плескала её в берестяные чашки. Простокваша не была настоящей едой, приготовленной в домашней печи, она сама прокисла в клети, её Правда не возбраняла. Бусый жадно присосался к плетёной посудинке и поискал глазами Ульгеша — не забыли ли про него, не обнесли ли?

И увидел такое, что ощутил даже лёгкий укол зависти. Оказывается, его мономатанский ровесник, даром что тоже весь день ворочал брёвна и рубил топором корявые сучья, даже на отдыхе не свалился без сил, а нашёл себе дело. Сел у пня, особым образом скрестил ноги (Бусый пробовал так сидеть, но не мог долго вытерпеть, а Ульгешу было как раз) и… достал из поясного кармана маленькую книжицу. Из тех, с которыми, бывало, не расставался его приёмный дедушка Аканума.

«Ну точно девка прилежная: чуть руки освободятся, она на прялку их возлагает…»

Ульгеш поднял на него глаза и сказал:

— Я плохо слушал наставника, когда он меня вразумлял. Теперь я должен своим умом постичь всё, чего он не успел мне преподать.

Бусый молча кивнул. Некоторое время он лениво разглядывал сосновые ветки, качавшиеся в вышине. Усталость тела поднималась болотной водой, делая мысли неповоротливыми, точно сонные рыбы. Потом Бусому явилась на ум Волчья Лунная Книга, которую они вроде как собрались помочь искать Итерскелу.

Он переполз поближе к Ульгешу, приподнялся на локте, заглянул ему под руку… К его некоторому разочарованию, в книге ничего не было нарисовано. Плотные желтоватые страницы покрывали ни на что не похожие чёрные закорючки. Бусый знал, что они были наделены смыслом. Он долго разглядывал их, но так и не увидел ничего, помогающего этот смысл разгадать. Письмена были красивы, но они не складывались для него во внятный узор, как, например, стежки вышивки — в красноречивый для всякого венна узор на подоле рубахи. Один взгляд — и становится ясно, что за человек, откуда пришёл и, в общем-то, чего от него ждать… Второй взгляд — и, бывает, по имени можно здороваться… А тут? Уж не так ли эти знаки беседуют с человеком, как лики предков на святом столбе — со старшими рода, пришедшими за советом?

Он даже слегка рассердился, как всегда с ним бывало, когда новое умение не давалось с налёта, и буркнул:

— Ты что, так весь день её с собой и таскал?

Ульгеш заложил книгу пальцем и вздохнул.

— Я, наверно, дурак, — проговорил он негромко. — Во мне не нашлось прилежания, когда было время учиться и рядом сидел мудрый наставник. А теперь я себя словно наказываю за лень.

Бусый устроился поудобнее и отпил ещё простокваши.

— А что за книга-то?

Ульгеш снова вздохнул.

— Я её взял сюда потому, что она не только исполнена знаний, но и забавна. Она называется «Удивительные странствия», её написал аррантский мудрец по имени Эврих из Феда. Дедушка Аканума высоко ставил этого учёного, ибо он умеет поведать о необыкновенном и важном, но так, что ты не заснёшь над страницей, но, наоборот, захочешь поскорей склониться над следующей… — Ульгеш виновато улыбнулся и добавил: — Благородный Эврих много странствовал по тем краям, откуда я родом. И я, несчастный, из книги пытаюсь узнать о том, что мне надлежит по праву рождения.

Бусый вновь подумал о святых ликах, которые не оставят без совета умеющего о нём попросить. И о вышивке, понятной каждому венну, но бессмысленной для чужих глаз, вот как для него — эти чёрные закорючки. Он спросил:

— Эта книга говорит с тобой оттого, что она тебе родная? Ты смотришь в неё и видишь людей, деревья и храмы, потому что сам из Мономатаны?

Ульгеш окончательно понял, что углубиться в чтение ему не дадут, и принялся объяснять:

— Дело тут не в родстве. Я же сказал тебе: её написал учёный аррант. Аррант, а не мономатанец. И письмена в ней — аррантские. И язык Дедушка говорил, что взыскующему настоящей учёности необходимо постичь аррантский язык Равно как сольвеннский и саккаремский…

Бусый огорчённо сознался:

— Ничего не понимаю. Ты хочешь сказать, что чужой человек приехал в твою страну и сделал на листах аррантские знаки и они взывают к тебе, хотя ты держишься иного обычая?

Ульгеш сосредоточенно нахмурился, не зная, как объяснить.

— На самом деле, — сказал он погодя, — это не они ко мне, это я к ним взываю… — Тут его глаза вспыхнули янтарём, он вдохновенно воздел палец: — И ты можешь воззвать! И тоже узнать, что написал мудрый Эврих из Феда!

У Бусого аж голова закружилась.

— Это как? — выдохнул он. — Я же не мономатанец… И не аррант…

Ульгеш положил книгу на пень.

— Но ведь ты поймёшь речи арранта, если знаешь его язык, так? А тут, — он ткнул пальцем в обложку, — заключены речи Эвриха, начертанные особыми знаками. У вас ведь делают для памяти зарубки на палочке, которую всюду носят с собой? Вот и тут так же, только зарубок много и все разные. И получается, что Эврих как бы говорит со мной из книги, слово за словом…

Бусый давно забыл про подступившую было сонливость. Нечто готово было приоткрыться ему, нечто необыкновенное, казавшееся сравнимым с чудом полёта на крылах симурана. Он живо вообразил себе почтенного старца, похожего на Горного Кузнеца. Старец что-то рассказывает, его слова исходят из уст и послушно укладываются на листы, оставаясь на них замысловатыми символами… Бусый, конечно, знал, что письменные знаки налагают на листы без особого колдовства, просто руками и особой палочкой, обмакнутой в краску, но душе очень хотелось чуда, и он без труда представил его.