Запах смерти - Эндрю Тэйлор

за последнее время, в щетине на его подбородке проглядывала седина.

– Тогда скажите, что вы вообще помните.

– Торжество в таверне Хикса. Похоже, когда я возвращался на Уоррен-стрит, на меня напали. Впрочем, нападавшего я не видел.

– На улице или в доме?

Я вспомнил Мириам, поджидавшую меня в павильоне.

– Не помню. Хотя я прошел через калитку в сад. Полагаю, меня поджидали именно там.

– Но слуги показали, что вы вернулись домой следующей ночью. Что вы были не в себе и с израненным лицом.

Я потрогал щеку. Длинный струп тянулся от уголка глаза к углу рта. Он чертовски чесался, так как щетина на лице уже почти доросла до размеров небольшой бороды.

– Да, – ответил я. – Меня держали в подвале в Холщовом городе. А когда похитители оставили меня одного, я сумел сбежать.

– Кто это был?

– Я их практически не видел. Если что-то и разглядел, то весьма неотчетливо. Было слишком темно.

– Однако вы определенно их слышали? – подсказал мне Марриот. – Ведь они наверняка что-то говорили?

– Ничего существенного. Я принял их за бродяг. Они смердели.

– А где находился тот самый подвал?

– Откуда мне знать, сэр? Я ведь уже сказал, что было темно. А когда мне наконец удалось сбежать, я, естественно, не стал спрашивать у прохожих дорогу домой.

Марриот злобно посмотрел на меня, моментально забыв о хороших манерах у постели больного:

– Очень хорошо. Но тогда извольте объяснить, почему вы снова ушли из дома практически сразу после того, как вернулись на Уоррен-стрит.

– Потому что узнал, что судья Винтур скончался… – Мой голос сорвался, к глазам подступили слезы; я понял, что все еще очень слабый, гораздо слабее, чем мне казалось; через минуту я продолжил: – От слуг я узнал, что миссис Арабелла со своей служанкой отправились к мистеру и миссис Таунли. Миссис Арабелла решила какое-то время пожить у них.

– Чего ради она к ним поехала?

– Спросите у мистера Таунли.

– Не могу, – ответил Марриот. – Он мертв.

Глава 84

Будучи чиновником на государственной службе, я давно понял, что при выборе тактики поведения всегда лучше молчать, чем говорить. Услышав о смерти Таунли, я изобразил ужас и скорбь, но ничего не сказал. Марриот сообщил, что Таунли убили на причале Нормана и обстоятельства дела до сих пор выясняются.

Спустя день или два я уже мог, опираясь на трость, ходить по палате. Я так и не выяснил, откуда прилетела пуля, попавшая в мою левую ногу: с их стороны или с нашей. Возможно, этого и следовало ожидать. Война в лучшем случае дурацкое занятие.

Если бы меня не ранило пулей, мог бы я спасти Арабеллу? А если бы мне это удалось, что потом?

Доктор Клосси извлек пулю, и рана начала потихоньку заживать. Он сказал, что, по его мнению, ранение не будет иметь непоправимых последствий. И рекомендовал режим щадящей физической нагрузки, когда я пойду на поправку. Возможно, моя нога не вернется в прежнее состояние, но я точно не останусь калекой.

Солдат принес мне с Уоррен-стрит смену свежего белья и чистую одежду. Когда я переоделся, мне разрешили покинуть палату в сопровождении конвоира. Я обнаружил, что лежал в больничной палате на втором этаже здания колледжа. Она предназначалась для пациентов, которым по той или иной причине требовалась такая роскошь, как отдельная комната. Многие пациенты испытывали адские муки; я частенько слышал, как они кричат, точно проклятые души, особенно во время ночных кошмаров.

Когда Марриот пришел во второй раз, я сообщил ему, что служанка из дома Уоррен-стрит слышала, как мистер Таунли говорил с миссис Арабеллой о причале Нормана. Из чего я понял, что она собирается перейти линию фронта и присоединиться к повстанцам. Она что-то такое говорила, перед тем как я отправился на празднование в таверну Хикса. Впрочем, от горя речи миссис Арабеллы иногда становились настолько бессвязными, что я не воспринял ее слова всерьез.

В холодном зимнем свете лицо стоявшего у окна Марриота казалось ужасно бледным.

– Я не могу в это поверить, – наконец проронил он. – Такого не может быть. Только не миссис Арабелла! – У него был вид человека, потрясенного до глубины души, но которому приходится принять то, что он жаждет отрицать.

– Вы ведь наверняка получили мою записку, – продолжил я. – Я велел Джосайе отнести вам записку прямо с утра. Я написал вам, что отправился на причал Нормана, где, как мне кажется, готовится некое злодейство.

– Вы ничего не написали о миссис Арабелле, – пробормотал Марриот, хватаясь за соломинку.

– Конечно нет. Я надеялся уговорить ее вернуться, а потом замять это дело. Вы не хуже меня знаете, что смерть мужа и свекра со свекровью, возможно, на время повредили ей рассудок. И даже сейчас, сэр, мы должны сделать все, чтобы ничто не запятнало память несчастной дамы. Как друзья миссис Арабеллы, мы обязаны сделать для нее хотя бы это.

Марриот изменился в лице и залился краской. Какое-то время он молча мерил шагами больничную палату, потом повернулся ко мне:

– Так что на самом деле произошло на причале Нормана?

– Когда я туда добрался, то сказал сторожу и привратнику Таунли, что у меня сообщение для их хозяина. Они впустили меня внутрь, откуда я уже самостоятельно нашел дорогу к причалу. К счастью, к тому времени на небе появилась луна, и я увидел на льду всех троих: миссис Арабеллу, ее служанку и Ноака между ними. Они шли на свет на берегу со стороны Джерси-Сити.

– Ну а Таунли? Где был он?

Я вспомнил утопленный дверной проем на складе, где оставил его тело.

– Понятия не имею. Я слишком торопился, чтобы это выяснить. Я погнался за теми, кто был на льду. Ноак в меня выстрелил. – Поколебавшись, я все же сказал: – Миссис Арабелла помешала ему прицелиться и тем самым спасла мне жизнь. Мне казалось, она пожалела о своем решении переметнуться на другую сторону и я сумею отвезти ее целой и невредимой обратно в Нью-Йорк. Однако она запаниковала и побежала вниз по течению, где лед был тоньше. Я… бросился за ней, хотя, увы, безуспешно.

Моя скорбь отчаянно рвалась наружу. Я отвернулся. Но я не плакал.

Марриот прочистил горло:

– Я знаю остальное, мистер Сэвилл. Патруль все видел.

На следующий день мне разрешили прогуляться по территории колледжа, к сожалению обезображенной неизменными атрибутами войны. Теперь прогулки стали ежедневными. Со мной обычно шли Клосси или санитар, а солдат, стороживший мою палату, замыкал шествие. Меня изолировали от остальных пациентов. Не то чтобы я был заключенным, но и совсем свободным я тоже не был.

В прежней жизни я наверняка злился бы из-за наложенных на меня ограничений. И наверняка презирал бы себя за слабость