Боец особого назначения - Максим Шахов

Та взвыла от боли и попыталась вырваться. Но не тут-то было. Озверевший армянин навалился на нее всем телом и принялся вбивать коленом бутылку в плоть женщины - все глубже и глубже…

Хрипел Самвел, истошно кричала Анна. Ее крики метались в темном бараке, но никому не было до них дела… Анну, как и тысячи других, бросили на алтарь бессмысленной войны и забыли.

Наконец женщина дернулась и затихла. Самвел по инерции еще дважды ударил бутылку коленом и вдруг отстранился. Жертва уже не чувствовала боли, и мучить ее сразу стало неинтересно…

Самвел глубоко вздохнул и широко открытыми глазами посмотрел на дело своих рук. Во взгляде его на миг промелькнул ужас, и он начал поспешно оттираться от крови, словно это могло что-то изменить…

За этим занятием его и застал вернувшийся чеченец в черном. Самвел немного испуганно оглянулся на него, но представитель руководства Ичкерии поспешил успокоить гостя:

– Все в порядке, дорогой Самвел! Тебе не о чем беспокиться, здесь уберут! Надеюсь, спектакль тебе понравился. Лечи занят, так что поблагодаришь его в другой раз… Идем.

И чеченец в черном увел Самвела. А Анна умерла в луже крови на полу барака, не приходя в сознание. Лечи Хайхароев даже не стал вызывать своей актрисе врача. Зачем? Медикаменты дороги, а после такого играть, как прежде, Анна все равно бы не смогла…

Обо всем этом Косте Евсееву рассказал Валера, сын тети Вари, который исполнял в пьесе роль брата «казачки» Анны и наблюдал за происходящим из-за кулис…

И понял тогда Костя, что мстить одичавшим чеченцам глупо. Они никто - пушечное мясо, быдло, низведенное до пещерного состояния для того, чтобы им было легче помыкать.

А потом, немного спустя, на кровавый спектакль Лечи Хайхароева вместе с Самвелом приехал депутат Мальков. И прозрел тогда Костя окончательно.

И начал составлять новый список. И начал его с Самвела Матевосяна и депутата Малькова…

В кабинет ресторана теннисного клуба вошел Волочков. Смирницкий и Бродский одновременно повернули головы и спросили:

– Привез?

– Привез! - мрачно кивнул Василий Степанович. Сунув руку во внутренний карман дорогого пиджака, Волочков швырнул на стол несколько согнутых вчетверо листов. - Если бы вы знали, чего мне это стоило… С Клавой, когда она это вынесла из Генпрокуратуры, приключилась настоящая истерика. До сих пор плачет в машине. Так что я поехал, отвезу ее домой…

– Подожди, тебя еще никто не отпускал! - бросил Бродский, поспешно разворачивая листы и быстро их просматривая.

Ксерокопии были несколько искаженными - делали их явно из подшитого дела. Все листы были от руки пронумерованы, на первом стояла печать.

Убедившись, что документ подлинный, Бродский сразу успокоился. В его взгляде, обращенном на Волочкова, даже промелькнуло сочувствие:

– Извините, Василий Степанович, но иначе было нельзя. Сами понимаете… Я вам очень благодарен, обоим. Поэтому выбирайте - или по триста косарей «бакинских» на любой указанный вами счет, или акции на ту же сумму! До завтра подумайте, потом свяжитесь с моим помощником, я дам ему соответствующие распоряжения. Это первое. Второе: я очень сочувствую вашей дочери, Василий Степанович, но без ее помощи нам никак не обойтись. Поэтому успокойте ее, пожалуйста, и настройте на дальнейшую работу… Связь, как и прежде, через Андрея Петровича. А теперь извините, господа, мне нужно с этим ознакомиться…

Прозрел в лагере Костя окончательно. И как-то ночью поделился своими мыслями с соседом по нарам:

– Пойми, Серега! Дело не в исламе! Ислам - это ярмо для диких чеченов! Для быдла, которое нужно держать в покорности… Мне мой командир рассказывал: еще в 1925 году в Чечне проводили первую контртеррористическую операцию. Уборевич командовал. Так тогда за две с половиной недели почти без единого выстрела чеченов разоружили. В Ведено только немного постреляли… И все. В остальных населенных пунктах чечены подняли лапки и без слов выдали оружие. А все почему? Да потому, Серега, что в Москве тогда сидел Сталин, а нэпманы, олигархи по-нынешнему, на киче сидели и Беломорско-Балтийский канал строили. Так что Уборевичу никто не указывал, как ему проводить операцию и что делать… Это я к тому, Серега, что дело не в чеченах. Дело в крысах, которые засели в Москве и из-за кулис рулят всем, что тут происходит. Это для нас война в Чечне - война за целостность России. А для них это крутой бизнес, Серега, - бабки, дачи, недвижимость за бугром и сейфы в Швейцарии. Поэтому, сколько чеченов ни убивай, ничего не изменится. Изменить что-то можно, только если добраться до тех, кто держит мазу за чеченов в Москве. И продает наших братишек оптом и в розницу… Поэтому я и решил, Серега, что, как только выберусь отсюда, сразу махну в Москву. И уже там кое-кому предъявлю счет - за командира моего погибшего, за Васю замученного и за Анну… Главное - выбраться, но мой талисман мне поможет…

Так шептал Костя Евсеев своему соседу по нарам накануне того дня, когда кровавый карлик Хункар-паша велел своим гоблинам забить насмерть Валеру… И порезать на куски тетю Варю.

Не знал Костя тогда, что не выдержит он, вмешается и в порыве праведного гнева убьет Хункар-пашу. И погибнет сам… Наверное, жалел в последний свой час Костя, что не добрался он до главных виновников чеченской трагедии, но было уже поздно…

Но зря жалел Костя. Его ночные откровения крепко засели в голове его соседа по нарам. И, глядя на героическую смерть Кости, понял Серега, что просто обязан довести его дело до конца. И обязательно добраться до крыс, засевших в Москве…

И вызвался Серега убрать с плаца обезглавленное тело своего товарища. И нащупал в липкой грязи амулет. И сжал его до боли, незаметно сунув в карман. И прошептал:

– Клянусь, братишка, я доберусь до них. Чего бы это мне это ни стоило. Так что спи спокойно. И жди. Я обязательно вернусь к тебе и расскажу, как умирали эти крысы…

А потом, под внезапно хлынувшим дождем, Серега закапывал тело Кости в каменистую чеченскую землю. И оплакивал своего товарища вместе с ним…

Лил холодный осенний дождь, хлестал по баракам охраны, по «колючке», по крышам «волчьих ям», в которых содержали провинившихся узников. Но Серега не обращал на него внимания.

Он думал о другом. О том, что теперь он просто обязан выжить. И рассчитаться по долгам… Он понимал, что это будет непросто, очень непросто. Но теперь с ним был талисман Кости, а значит, все должно было получиться…

Смирницкий с Волочковым вышли, Бродский быстро придвинул к себе листы и углубился в чтение. Уже начало письма, в котором киллер называл Логинова «братишкой», заставило Мишу нахмуриться. И с каждым листом он мрачнел все больше и больше…

Дочитав письмо до конца, Миша пробормотал:

– Гребаные ишаки, блядей, что ли, вам в Москве мало было… Мудозвоны, доигрались в художественную самодеятельность…