Прыжок тигра - Кирилл Казанцев

– Не уходи, – попросил его Максим и бросился к кочке, единственной возвышенности у забора. За его край удалось зацепиться лишь после третьего прыжка. Помогая себе коленями и подтягиваясь на руках, Максим взобрался на вершину плиты, перевесился через нее и посмотрел перед собой и вниз. Там, за забором, была совсем другая жизнь – чисто убранный двор с дорожками, кусты, клумбы между двумя соединенными переходом серыми одноэтажными корпусами. На крыше поблескивает антенна, на зарешеченных окнах кое-где висят занавески. С левой стороны видны закрытые ворота и калитка, белый аккуратный автомобильчик на стоянке рядом. И на территории тоже пусто, зато в сарае рядом с забором явно кто-то есть. Максим спрыгнул на газон, пробежал вдоль бетонной плиты мимо костра немного назад и остановился у распахнутой двери сарая. Строение древнее, доски успели порасти мхом и лишайником, одна стена завалилась под крышу. Эту халупу давно пора разобрать по дощечке, пока она сама не рухнула и не пришибла кого-нибудь.

В сараюшке что-то зашуршало и развалилось с грохотом и треском, шум перекрыл на мгновение короткий емкий монолог, и все стихло. Максим влетел в хилое сооружение, бросился в сторону, в самую густую тень, замер там в углу. И смотрел на спину копавшегося в рассыпанном хламе человека. Тот выругался еще раз, но уже негромко, кряхтя, опустился на колени и принялся подбирать что-то с пола и швырять обратно в ящик. Максим неслышно подошел сзади, склонился над человеком и рывком одной руки за волосы задрал ему голову назад. Человек попытался заорать, но не успел – Максим согнутой в локте левой рукой уже пережал ему горло.

– Тихо, дядя, тихо, не шуми. Поговорить надо, пока только поговорить, – на ухо человеку произнес Максим. Тот не ответил, но дергаться перестал, только дышал тяжело и косился по сторонам выпученными глазами. Максим рывком поднял мужика на ноги, оттащил его назад, закрыл кое-как громоздкую дверь и толкнул «языка» к стене. Тот врезался в стену, вскрикнул и развернулся рывком. Одновременно Максим стащил с гвоздя маленький приемник и отбросил его в сторону. Идиотская музыка оборвалась, из угла доносилось только слабое шуршание и обрывки фраз.

– Ты кто? Тебе чего? У меня денег нет и телефона тоже. – Крепкий низкорослый дядька лет шестидесяти в грязной футболке и трениках не мигая смотрел на Максима.

– Конь в пальто. На вопросы отвечай и помалкивай, если тебя не спрашивают, – Максим шагнул вперед, и мужик прижался спиной к стене. Весь его вид выражал готовность делать то, что ему скажут.

– Отлично. Детдом здесь? – начал допрос Максим.

– Да, – согласный кивок головой.

– Детей много?

– Человек семьдесят, я точно не знаю, но могу спросить. – Мужик заткнулся, разглядев в полумраке выражение лица Максима.

– Я сам спрошу. Детские могилы на кладбище – кто в них? Кто похоронил их там, когда? – Мужик молчал, водил вытаращенными глазами из стороны в сторону, но колоться не торопился. Максим повторил вопрос, но ответа не дождался.

– Хорошо, я тебе сам отвечу. Дети отсюда, из детдома. Что здесь произошло? Когда? На меня смотри! – Максим говорил шепотом, но от интонации, с которой он произнес эти слова, мужику стало не по себе. А от легкого удара затылком о стену у дядьки пропала всякая стеснительность.

– Сам посуди – мы одни, нас никто не видит. Найдут тебя месяца через полтора. Я-то дверь закрою и уйду, а ты тут лежать останешься, на корм крысам. Есть тут крысы? – Максим замолчал. Сарай заволокло дымкой, в ней пропали очертания ящиков, коробок и бочек, хлам на глазах растворялся в мутной пелене.

– Зачем тебе? – пробормотал еле слышно мужик. – Как тебе разница?

– Не твое дело. Я тебе вопрос задал. Ладно, давай не так. Мартынова Ю. – что с ней?

– Болела, – в ту же секунду отозвался дедок.

– Чем? – напирал Максим.

– Да откуда я знаю – чем! Врача не вызвали, лекарств не было, медсестра потом, когда Юльку в туалете нашли, посмотрела и сказала, что все. Вечером похоронили.

– А «Скорая»? Смерть-то надо засвидетельствовать, – не понял Максим.

– Не было «Скорой»! Ее никто вызывать и не собирался, – отмахнулся дворник.

Не собирался. А зачем? В самом деле, зачем? На этот вопрос бодрый пенс не ответит, хотя и знает ответ. Но все равно продолжим.

– Ясно. Чернов, он от чего умер? – пошел дальше Максим.

– Не знаю, – горячо прошептал мужик, – ей-богу, не знаю. Вот те крест, я в отпуске был, – он перекрестился кое-как и снова уставился на Максима.

– Ладно. Логинова – у нее что?

– Эту помню, ей аборт неудачно сделали, врача вызывать не стали, решили, что обойдется…

– Что? Повтори. – Слова перепуганного пенсионера доносились как из-под воды. Мужик послушно повторил только что сказанную фразу и, кажется, добавил к ней подробностей. В сарае стало очень темно, из углов мерцали огоньки «светляков» и развалина засветилась, как новогодняя елка. Только елка не орет и не шипит, она стоит спокойно в углу и ждет окончания праздников.

– Ты чего, отпусти, ты… – Максим пришел в себя от удара. Мужик пытался высвободиться, он старался расцепить сжавшиеся на его горле пальцы, хрипел, извивался в углу и заехал Максиму коленом в живот.

– Что ей сделали? – переспросил Максим и убрал руки.

– Ты что – глухой? Аборт ей сделали, да неудачно, вот Валька и умерла! Да она все равно бы долго не протянула с таким диагнозом, как и Юлька! Им всем кранты, рано или поздно! – Мужик прикрывал горло и елозил лопатками по стене.

– Какой диагноз, у кого? У Логиновой?

– И у нее тоже! Здесь же интернат для умственно отсталых детей, для тех, кого родители бросили, для дебилов! – хрипло проорал мужик и закашлялся.

– Почему для умственно отсталых? Это ведь «Октябрьское»? – Мужик явно говорил о чем-то другом, и Максим на всякий случай повторил свой вопрос еще раз.

– Ну, да, «Октябрьский дом-интернат для умственно отсталых детей», – как по писаному отчеканил мужик, – сюда других и не привозят, только больных совсем, инвалидов. Инвалидов, понятно?

– Понятно. – Все услышанное требовало немедленного осмысления, но сосредоточиться на анализе не давала одна мысль. «Дурак, на дату рождения не посмотрел». Ощущение было такое, словно находишься в набирающем высоту самолете. Разбег, потом отрыв, и вот вокруг не видно ничего, за бортом серая густая облачность, на стеклах иллюминаторов капли дождя. Пять минут, семь, десять – и тучи оказываются далеко внизу, а вверху и впереди лишь синева небес и солнце. И простор, свобода, да такая, что и краев не видно.

– Для инвалидов, говоришь? А теперь поподробнее, все, что знаешь. И не тяни. – Максим сделал шаг назад и убрал руки в карманы наглухо застегнутой ветровки. Мужик мялся еще секунд тридцать, ворчал что-то себе под нос и все косился на закрытую дверь сарая. Максим не двигался, ждал и не сводил с покрасневшего от мучительной внутренней борьбы мужика взгляд. Тот не выдержал и открыл, наконец, рот: