Кишиневское направление - Виталий Гладкий

Татарчук достал из вещмешка сверток, развернул его и положил на стол перед дедом Макаром кусок рытого заграничного бархата темнокрасного цвета; на нем были прикреплены боевые награды Петра Пригоды. Много наград.

– А еще от имени командования части, – продолжил Маркелов, – я уполномочен сообщить, что ваш внук за выполнение ответственного задания и за проявленный при этом героизм награжден званием Героя Советского Союза. Все необходимые бумаги, «Золотую Звезду» и орден Ленина вам вручат позже, в официальной обстановке…

Разведчики рассказывали деду про его героического внука добрых два с половиной часа. Старика интересовали малейшие подробности боевых будней Петра. Казалось, что от этих повествований у деда Макара прибавляется сил.

Прощаясь, Татарчук передал ему и все «имущество», оставшееся от внука: трофейный перочинный нож, золингеновскую опасную бритву с бруском для правки, немецкую зажигалку, несколько фотографий и два письма, которые Петро написал, да так и не успел отправить.

Когда капитан и старшина ушли, дед Макар в какой-то растерянности немного помыкался по двору, а затем пошел в сад, упал на зеленый спорыш, и безысходный стариковский плач, взмахнув невидимыми крыльями, высоко поднялся над селом, чтобы улететь в те недосягаемо далекие заоблачные края, где обретался его внук…

Маркелов и Татарчук подошли к станции, когда солнце уже висело над самым горизонтом. Она была пустынна. Следующий эшелон должен был подойти в десятом часу. Настроение у разведчиков оставляло желать лучшего.

Усевшись на чудом уцелевшую скамейку под зданием вокзала, – а она явно была довоенной – разведчики закурили. Огромный солнечный диск висел прямо перед ними, касаясь нижним краем дальних лесов. Он уже утратил яркость, и на него можно было смотреть практически не щурясь. Тишина и спокойствие вечерней поры изливались на израненные души разведчиков целительным бальзамом.

Неожиданно в каком-то из уцелевших домов пристанционного поселка заиграл патефон и в предвечернюю тишину вплелись слова любимой песни фронтовиков:

Вспомню я пехоту,

И родную роту.

И тебя – за то, что ты дал мне закурить.

Давай закурим, товарищ, по одной,

Давай закурим, товарищ мой!

– Эх, командир! – в эйфории воскликнул Татарчук. – Жизнь-то какая начинается!

– Да, Иван, начинается… – ответил Маркелов; он по-прежнему был суров и сосредоточен. – Только трудно сказать, какая она будет. Просто – жизнь… – В этот момент капитан показался Ивану гораздо старше своих лет…

Где-то вдалеке прогудел паровозный гудок и растаял в полупрозрачном мареве, окрасившем небо в розовый цвет.