Заградотряд. "Велика Россия – а отступать некуда!" - Сергей Михеенков

– Как сложится, Степан Фомич. Что загадывать?

– Это так.

Он слушал ее, что-то говорил сам, но все, сказанное им, казалось таким пустяком, таким незначительным, даже по сравнению с тем, что вот он сидит, калеченный немецкой пулей, а перед ним – она, ее матовое лицо со смуглыми веками и глубокими глазами, которые он только теперь как следует разглядел, и они оказались серыми и чуточку с голубизной. «Что это? За что мне это? А может, это вовсе и не дар судьбы, и не счастье, которое дается человеку просто так, лишь бы он угадал его своим сердцем… И если только сердца нет, человек пройдет мимо и даже не оглянется. Что ж мне делать?» – думал Мотовилов. И, чтобы хоть как-то укрепиться в своих решениях или хотя бы освободиться от морока возможного наваждения, он несколько раз пытался дотронуться до нее, коснуться хотя бы плеча или руки. Но так и не осмелился. Да и она тоже. Даже села немного в отдалении. А ведь пришла не просто к нему. Она пришла за ним.

Он вспомнил Тасю. Взглянул на Степаниду. Вздохнул. Подумал: должно быть, и она о своем муже вздыхает. И всю жизнь будет вздыхать. Это не уходит насовсем, не исчезает, как свет сигнальной ракеты. Нет, не исчезает. И не Тасю ли он сейчас разглядывает в серых с голубинкой глазах Степаниды Никитичны? Да и она не за своим ли мужиком пришла в госпиталь? И еще подумал: вроде и добрая женщина, и простая, а разговаривать с ней нелегко. Почему так?

Через неделю старшему лейтенанту Мотовилову выписали направление в санаторий для старшего командного состава РККА. Внутри у него дрогнуло, взбудоражив забытое тщеславие бывшего полковника: ага, подумал он, значит, по документам я прохожу не только как старший лейтенант. Но тут же вспомнил свою роту, старшину Звягина, который один теперь остался на хозяйстве, вспомнил профессора Хаустова и его выправку бывшего офицера, студента Петрова, ополченца Коляденкова, которому он дал винтовку и не ошибся в этом человеке, якута Софрона, который, единственный в роте, носил фамилию Иванов, вспомнил убитых: бронебойщика Колышкина и его второго номера Брыкина, который так и не научился правильно отрывать индивидуальную ячейку, лейтенантов Багирбекова, Климкина и Старцева, старшину Ткаченко и всех, кто остался там, в поле, в воронках, превращенных в братские могилы, между двумя деревушками.

Он несколько раз перечитал направление. И сказал, возвращая казенный листок главному врачу госпиталя:

– Фрикадельки кушать, да?

– Какие еще фрикадельки? – вскинула строгие брови главврач.

– Да это я так. Вспомнил… Человека одного вспомнил. – Вздохнул. И решил: – Никуда я отсюда не поеду. Завтра меня жена заберет. Вы мне только скажите, когда явиться на переосвидетельствование, вот и все.

– Я вам напишу. Когда и куда.

– Вот и хорошо.

Из госпиталя Мотовилов вышел на костылях. Возле ворот его ждала Степанида Никитична. Рядом к столбу была привязана кобыла, запряженная в телегу. На ногу он уже наступал. Военврач предупредила, что пока надо поберечься, чтобы не было никаких осложнений. Но он уже чувствовал, что рана заживает быстро. В полевой сумке рядом с госпитальными документами лежала записка от старшины Звягина с названием деревни, где стоит рота.

Степанида Никитична издали улыбалась. Овал лица ее так и сиял в снежном искристом пространстве зимнего школьного сквера. Мотовилов старался идти бодро. Хотя получалось не очень. Выпал снег, и костыли скользили. Она помогла ему сесть. Мягкое морозное сено пахло уже иным, вольным, домашним. Госпитальная жизнь, после промозглых окопов казавшаяся раем, утомила его своей монотонностью, казавшейся ненужной дисциплиной и запахами карболки и медикаментов. Все это начало угнетать, так что он иногда подумывал: уж лучше снова в окоп. Сено на повозке было свежее, непримятое. Видимо, подумал он, для него и стелила. А когда она, поправляя шинель под его ногой, коснулась головой его щеки, он почувствовал запах ее волос и сказал, чтобы не наговорить чего-нибудь другого и ненужного:

– Ты, Степанида Никитична, меня как брата забираешь.

– А кто ж ты мне! – засмеялась она, и на левой ее щеке, наполовину прикрытой теплым подшальником, заиграла смуглая ямочка.