Искупление - Элис МакДермотт

потрясены. Только представьте: два человека, совершенно чужие, лишь недавно ставшие соседями, в узком коридорчике старого кособокого дома, в бледном свете ранней зимы… что уж греха таить, ранней зимой своей собственной жизни… обнаруживают, что их связывает нечто столь давнее и далекое.

Доминик покачал головой:

– Она подарила мне эту куклу, когда у нас родилась дочь. В шестьдесят третьем. Ну надо же. И она ваша мать? Удивительная женщина, Шарлин. – Он повернулся к Джейми: – Представляешь, родной, мы в одно и то же время жили во Вьетнаме. Тыщу лет назад. Когда я был младше, чем ты сейчас, а вы, – он снова взглянул на меня, – вы были еще ребенком. Одна из троицы Шарлин.

Доминик достал куклу с полки, вынул из футляра, в котором она хранилась, – идея Эллен, пояснил он – и протянул мне. Белый шелк пожелтел, шляпа истончилась, но не порвалась. У моей Барби шляпа иссохла и скукожилась много лет назад, когда она была конфискована у меня и отправлена к вульгарным старлеткам в ядовито-розовых платьях – куклам моей дочери. Их всех давно отдали на благотворительность.

Я провела пальцами по идеальным мелким стежкам Лили у горловины и на поясе.

Меня вдруг переполнили эмоции: грусть, а может быть, сожаление или тоска по прошлому. По утраченному времени, утраченному детству, утраченным годам. Я сдавленно всхлипнула.

Милый Джейми снова обнял меня, а Доминик, бедный Доминик, потрепал по плечу.

– Ее с нами уже нет? – прошептал он.

Я попыталась рассмеяться. Над собой.

– Уже больше двадцати лет, – выдавила я. – Господи, а я все никак не свыкнусь.

Доминик поставил куклу на место и тихо извинился. Я замотала головой: «Вы тут ни при чем» – и втянула обратно непролитые слезы. Навык, который, как вы заметили, я освоила еще в Сайгоне.

* * *

Я помогла Джейми застегнуть молнию на куртке, и, прихватив сэндвичи, мы все вместе вышли из дома. У машины Джейми обнял меня на прощанье.

А Доминик сказал:

– Я так хорошо помню вашу мать… – И прижал ладонь к моей щеке. Я одновременно удивилась и обрадовалась. Прилив нежности всколыхнул забытое воспоминание. Воспоминание о детской влюбленности. – Вы очень похожи, – добавил он.

В силу многолетней привычки я ответила:

– Надеюсь, что нет.

* * *

Когда я училась в частной школе для девочек, куда меня сослали в бунтарские подростковые годы, у каждой из нас был образ матери – карикатурный портрет, который мы прикалывали к груди. Как значки с логотипами политических партий. Добрая, но недогадливая мать, которую легко обманывать. Амбициозная карьеристка, которую легко избегать. Снобка, самая легкая мишень для насмешек. Мать, которая манипулирует, и нависает над дочерью, и внушает ей страх, – частый источник ночных слез. Мать-дурнушка, завидующая дочкиной красоте. Мать-красавица, разочарованная дочкиной невзрачностью. И обязательно – мать, которая часто болеет или сражается с каким-нибудь тяжелым недугом, чья история (чья дочка) заставляла нас прервать на минуту (но лишь на минуту) шумные издевки над нашими собственными матерями. У моей матери было амплуа «Моя дочка – моя маленькая помощница», и наше собственное пристрастие к гашишу, травке и краденому валиуму ничуть не мешало мне высмеивать ее «манхэттены» и транквилизаторы.

То обстоятельство, что она ходила в церковь, лишь прибавляло комичности моим пародиям.

О либриуме и «манхэттенах» я, конечно же, знала, а вот о ночных страхах – нет. Может быть, они прошли, когда мы вернулись домой.

* * *

Мы уехали из Вьетнама летом 1964 года. Мой отец, как и ваш муж, не хотел больше назначений за границу после хаоса наших последних месяцев в Сайгоне: взрывы и колючая проволока, появление вооруженных американских солдат в школьных автобусах. Ощущение, что слуги с такой же легкостью перережут нам горло, с какой застилают постели. Так, во всяком случае, говорил мой отец.

Он сказал, что дома у него будет новая должность – генеральный управляющий.

У меня к тому времени сложилось свое представление о генералах – самоуверенных, разговорчивых мужчинах, приходивших на вечеринки родителей.

Это генералы заполняли наш дом сигарным дымом, это их мужские голоса перекрывали щебетание остальных гостей и музыку, лившуюся из проигрывателя.

Помню, как Дорис Дэй пела Que Sera, Sera.

В те многочисленные вечера, когда родители принимали гостей, я любила засыпать под веселые голоса, проникавшие в комнату сквозь пол, под смех, болтовню, нестройное пение: «Что будет, то бу-удет».

Но именно от генеральских голосов гудели половицы, именно от них прокатывалась металлическая дрожь по каркасу моей кованой кровати и по моему хребту.

И все же, когда мы вернулись домой, новая папина должность ассоциировалась у меня не с генералами, а с управляющим местного супермаркета – дружелюбным толстяком, персонажем почти карикатурным, у которого для нас, детей, всегда были припасены интересные гостинцы: мини-пачки печенья или малюсенькие буханки «Чудо-хлеба».

Я думала, что генеральный управляющий – это бдительный страж, добродушный пастух. Папе эта роль подходила идеально.

Похоже, мы с вами обе были папиными дочками. Или просто предпочитали компанию мужчин.

* * *

Изучением того времени, когда мы жили в Сайгоне, занимается мой брат Рэнсом. В Фейсбуке[64] есть целое сообщество, где дети американских семей, живших в Сайгоне, теперь уже сами старые пни, маниакально сравнивают воспоминания об американской школе, о Центральном рынке, о запахе рыбного соуса; одна мелкая деталь в чьем-то посте может вызвать бурю негодования, стать поводом для разногласий, споров и настоящих баталий с применением хронологических таблиц из «Википедии», документальных источников и показаний очевидцев в лице давно умерших родителей.

Не знаю, что им дает эта погоня за коллективным подтверждением. Что они боятся потерять или надеются сохранить.

Мои воспоминания о Сайгоне четкие, но беспорядочные. Мне не нужно, чтобы их истинность подтверждали другие, достаточно того, что они мои.

Я помню комнату, которую вы описываете.

Изначально она досталась Рэнсому. Он заявил на нее права, когда мы впервые лихорадочно пробежали по дому, перевозбужденные от утомления, новых впечатлений и сладостей, которые мама раздавала во время бесконечных перелетов.

Красивая была комната, с двумя окнами и стеклянными дверьми, выходящими на французский балкон. Помню, что очень хотела, чтобы она досталась мне.

Но родители сказали, что раз из двух гостевых спален эта больше, то будет справедливо, если ее займет Рэнсом, ведь он у нас уже «большой мальчик», хотя он был всего на дюйм выше меня.

Я расстроилась, но, как показывает время, мужчинам не суждено пользоваться привилегиями долго. Во всяком случае, мне хочется в это верить. Всего через несколько недель или даже дней после нашего приезда над Сайгоном взошла луна и