Бронекатера Сталинграда. Волга в огне - Владимир Першанин

Пилот «мессера» боеприпасов не жалел – он имел тысячу патронов и две сотни снарядов на каждый ствол. Он не надеялся утопить поврежденные русские суда, как понял Морозов, а мстил за поврежденного собрата, с трудом пересекавшего Волгу после попаданий крупнокалиберных трасс. Град снарядов и пуль обрушился по очереди на горевший буксир, бронекатер и прошил баржу.

Поврежденное кормовое орудие «Верного» молчало, Ступников лихорадочно менял ленты, а с баржи, прислонившись к борту, всаживал в удалявшийся «мессер» длинные очереди из пулемета Дегтярева молодой лейтенант, первый раз видевший врага так близко.

Вражеские самолеты улетели, снова забросили трос, и упрямый буксир тянул бронекатер и баржу в затон. Пожар на буксире потушили, моряки перевязывали раненых и складывали в ряд погибших. Погиб санитар Максим Скворцов. Он лежал вместе с убитым артиллеристом Никитой, или «морячком», как его называли.

Рыжие усы санитара слиплись от крови, вытекшей из раны под глазом – пуля пробила голову навылет. Конопатое лицо стало белым. Санитара воспринимали почему-то как бывалого мужика в возрасте. Может, из-за его опыта и уверенности, с которыми он помогал раненым, а может, из-за большой семьи – он имел троих детей. Но смерть изменила лицо: лежал совсем молодой парень. Кажется, ему было всего двадцать четыре года.

– Костя, слезай вниз, – позвал его Валентин Нетреба. – Что с тобой там случилось?

– Ничего. Ударило крепко и в глаза льдом хлестнуло.

– Слезай, слезай. Пусть Федька за пулеметами посидит.

Морозов, не отрываясь от штурвала (поврежденный буксир шел рывками), проговорил:

– «Мессера» ты подковал хорошо. Ушел, правда, сволочь. Может, наши под обрывом добьют.

Валентин осмотрел глаза. Сказал, что ничего страшного, пройдет. На берегу фельдшер Репников еще посмотрит. Костя встал, его шатнуло, закружилась голова.

– Сиди, чего вскочил!

– Там на буксире Яшка Лученок, дружок мой. Живой, нет?

– Причалим, тогда посмотришь.

Еще одна смерть. Костя увидел старого дружка, когда его выносили на берег. Голова была обмотана старой тельняшкой, пропитанной уже засохшей кровью. Левая рука была перебита, из порванного рукава торчал острый обломок кости. Ступников потянулся было к тельняшке, но руку перехватил кто-то из моряков:

– Не надо. Смотреть там нечего, лица не осталось.

Весь день он пролежал в землянке – санчасти. Фельдшер Репников промыл глаза теплой водой с содой, долго заглядывал в зрачки. Велел свести и развести руки, присесть, достать кончиками пальцев нос. Костя знал, так проверяют, получил ли он сотрясение мозга.

– Ладно, полежи, скоро обед принесут. Повезло тебе, тряхнуло лишь сильно. И успокойся ради бога, нервишки не держат. Так?

– Так, – безразлично согласился Ступников.

Его и троих других моряков, находившихся в санчасти, покормили супом, налили по сто граммов разбавленного спирта. Костя проспал до вечера. Когда открыл глаза, увидел Настю, раскладывающую по котелкам гречневую кашу.

– Не хочу, – покачал головой Ступников.

– Ну не ешь, у меня поужинаешь. Я у Морозова разрешение получила. Тут холодно ночью, а у нас в землянке тепло.

– Я здесь останусь.

– Иди, раз зовут, – пихнул его локтем сосед. – Теснимся тут вдвоем на нарах, я хоть спокойно посплю.

И Костя пошел вслед за Настей. На полдороге женщина вдруг остановилась, оглядела его, будто видела первый раз.

– Чего ты притухший такой? Не хочешь, не иди. Я тебя силком не тащу.

– Хочу.

– Что именно?

– С тобой быть.

– Эх, мальчонка ты, мальчонка. Я хоть нравлюсь тебе?

– Нравишься. Очень.

– Тогда шевелись, а то я замерзла.

В землянке, кроме Насти, жили еще две женщины. Одна куда-то ушла, вторая села с ними за стол. Выпили по три стопки разбавленного спирта. Костя, отходя от тяжелого дня, ел соленые грибы, сало, потом горячую жареную картошку.

– Оживел жених, – засмеялась женщина. – Я тоже пойду, переночую у своих.

– Далеко идти, оставайся, не помешаешь.

– Конечно, не помешаю. Лампу погасим, ничего не видно. Но лучше уж вдвоем побудьте.

– Ну, как хочешь.

Здесь были такие же нары, только застеленные ватным одеялом, а под ним чистая простыня. Костя растерянно смотрел на женщину. Он не думал и не вспоминал в эти минуты про Надю. Ему просто хотелось уйти, вернуться на корабль и лечь в тесной землянке рядом со своими крепко спавшими друзьями. Так было бы проще.

Настя почувствовала нерешительность парня и обняла его. Несколько минут они жадно целовались, рука Кости скользнула к бедрам, а тело женщины прижалось еще теснее. Почти силой оторвав его от себя, Настя шепнула:

– Раздевайся, я сейчас.

– Может, лампу погасить? – хрипло предложил он.

– Зачем? Ты в своих пуговицах запутаешься.

Костя торопливо разделся, нырнул под одеяло. Настя подбрасывала дрова в печку, шуршала в темноте одеждой, а когда легла рядом, он почувствовал, что женщина полностью обнажена. Он целовал ее в щеки, губы, шею, бормотал какие-то слова.

– Иди ко мне… вот так, – проговорила Настя.

Они не спали почти всю ночь. Костя, утомившись, порой закрывал глаза, по-прежнему тесно прижимаясь к Насте, затем снова приходило возбуждение, и все повторялось сначала. Они о чем-то говорили, женщина была ласкова и повторяла какие-то приятные слова. Говорила на ухо, что Костя давно ей нравится, но она не хотела отрывать его от Нади.

– Не надо про нее, – попросил он. – Мне очень хорошо с тобой.

– Я хоть нравлюсь тебе?

– Ты – красивая. Как можешь не нравиться? Просто я никогда бы не решился подойти первым. За тобой все командиры бегают, Валентин Нетреба…

– Никого нет, понял? Все в прошлом. Сейчас я с тобой.

– Надолго? – вырвалось у Кости.

– Пока не надоем.

– Такого не может быть, – запротестовал он, гладя ее спину, бедра.

Настя закурила папиросу, Костя вдыхал табачный дымок, и какое-то новое чувство поднималось в нем. У него появилась женщина. Красивая, ласковая. Разве он сможет бросить ее, когда все только начинается?

На следующую ночь Морозов его снова отпустил к Насте. Катер был на ремонте, а Костя числился за санчастью, мог отдыхать. Прошла резь в глазах, не так болело тело, получившее удар о броню. Он чувствовал необыкновенную легкость, и было неудобно перед Валентином.