Прорвать Блокаду! Адские Высоты - Алексей Ивакин

Вика подошла к ругающемуся человеку в шинели и дернула того за рукав.

– Тебе что? Кто ее сюда пустил? – опять заругался дядька.

– Мне бы маму похоронить, – тусклым голосом ответила Вика.

– Дура, что ли? – рявкнул на нее дядька.

– Я – Вика! Мне бы маму похоронить!

– У всех мамы! Иди ко входу, там оставляй!

Вместо ответа Вика села на снег. Никуда она не пойдет. Пока маму не похоронит.

Дядька опять выругался, на этот раз нецензурно.

– Заберите у нее труп и оприходуйте со всеми.

Несколько человек шагнули в сторону девочки.

Тогда она обняла маму, всем видом показывая, что не отдаст последнее дорогое, что у нее пока есть.

– Не дам!

Кто-то ее осторожно взял за руки и оттащил от санок. Она заплакала.

Маму отвязали от санок и белым столбиком положили в штабель. Только теперь Вика поняла, что это не дрова, нет.

Это – люди.

Двухметровая в высоту, бесконечная в длину поленница людей. Ругливый дядька схватил ее за локоть и потащил куда-то.

– Смотри!

Сквозь лед слез она увидела гигантский ров, наполовину заполненный людьми. Здесь были разные. Завернутые, как мама, в простыни, голые без всего, как в бане, вытянутые и скрюченные, молодые и старые, мужчины и женщины. С одного края лежали обрубки и осколки людей – мешанина из рук, ног, голов и туловищ.

Прямо под ногами.

Вытянутая, белая до голубой прозрачности чья-то рука тянулась к Вике, словно пытаясь выбраться из котлована. Словно пытаясь вернуться к жизни. Словно крича ей, ругачему дядьке, Сидорчуку, мальчику с набережной, дяде Марату, Юте – всем! – мы еще живы! Мы еще здесь!

Но бойцы, один за другим, постепенно складывали тела в штабели, а из других штабелей в длинную яму, над которой замер, подняв руку с ковшом, экскаватор, похожий на древнего динозавра.

– Здесь мы твою маму похороним. Документы на нее есть?

Вика помотала головой. Она совсем забыла, что человеку нужны документы даже после смерти.

– А зовут как?

Вика ответила.

– Петрович! Запиши! А ты… Домой иди, девочка. Иди домой.

И опять матерно заругался на кого-то.

Почему-то Вике захотелось прыгнуть в эту яму и лечь там, прижавшись телом к телам ленинградцев, умерших, но живых, тамошних, но здешних, уснувших, но…

Но ее толкнули, сунули в руки веревочку от санок, как-то внезапно полегчавших, и отправили домой.

Она шла между длинных людских штабелей, и каждый шаг ее слабел. Обледенелые лица мертвых людей смотрели на нее со всех сторон. Они тянули к ней руки. Пытались выбраться, высовывая голые пятки, на которых не таял снег.

Она не могла отсюда уйти. Она чувствовала, что ее место здесь. Словно эти штабеля, ее мама, та рука – вцепились в нее и не давали уйти.

Когда она вышла к сортировочной яме, вдруг поняла, что не спросила у ругливого, где похоронят маму. Как она ее будет искать здесь? Куда она будет приходить? Почему она жива, когда все мертвы?

Вика бросила санки прямо на дороге и пошаркала обратно.

Но дойти не смогла.

Просто упала на снег, вытянув руки вперед, словно боец в атаке.

Она просто тянулась к маме.

После завтрака идем нарушать закон. Мать со своими на Гонтовую Липку. Юра туда же. Двух своих бойцов-пэтэушников с нами отправил. Посмотреть, как матерые работают.

А погода жуткая. Ровно осень – низкие тучи несутся с запада. Такое небо у меня почему-то ассоциируется со сценой из фильма «Александр Невский». Нет. Не из новой поделки, а старого шедевра. Это когда псы-рыцари свиньей атаковали нас.

Ну, псы свое получили, и тучи когда-нибудь закончатся.

Идем по полю в сторону железной дороги и станции «Апраксин бор».

Слева – огромная яма, будто копали экскаватором. Рядом с ямой бомба. ФАБ-500. Только почему-то пустая. В смысле, нет ни тола, ни взрывателя. Только один корпус. Кто ее выкопал? Зачем? Как? И как ее обезвредили? Для меня все это загадка, интереса не представляющая. Ну, нашли. Ну, выкопали. Ну, обезвредили. Ну, так и оставили. Ну и мы – мимо идем.

Некогда нам на всякие железяки любоваться.

Правда, пэтэушники Юрины побежали фотографироваться. Да пусть их. Детишки…

Когда-нибудь им это надоест. Мне же надоело!

Юди подходит ко мне и спрашивает:

– Ты чо, срань старая, молчишь?

– Думаю.

– Опять про меня хрень всякую напишешь, сучка бородатая?

– А ты как думал…

– Правильно. Пиши. А то забывается.

А потом ветер и легкий дождь. Слезами на очках.

На поле вышли гуськом. Потому как впереди Васька со Степкой со своими охрененно крутыми минаками. Сколько такие стоят? В смысле аппараты, а не Васька со Степкой. Много такие стоят.

Рублей шестьдесят, наверное. В смысле, шестьдесят тысяч.

Ну…

Понеслась.

Мы идем по полю за парнями, свистящими своими крутыми аппаратами. Идем навстречу ветру, секущему тебя плетьми воды.

Очки постоянно приходится протирать. Ни черта не видно. В конце концов снимаю их и прячу в карман пуховика.

Там, где Васька или Степка останавливаются и начинают крестить невидимыми щупальцами минака землю, – определяя место залегания – кто-то из нас останавливается и начинает копать.

Один, другой, третий…

Минометка, цинк с лентами для «максима», гнутая трехлинейка…

Мне опять достается «семь-шесть», прошедший через ствол. И я опять, пытаясь его выдернуть из земли, влупливаю со всей дури ему по башке – по взрывателю. Почему-то он опять срабатывает. Хорошие у меня ангелы-хранители. Добрые и сильные. Сильные – это точно. Гитлера в свое время заломали. Неужто меня от какого-то снаряда не спасут?

Грязно матерюсь и иду дальше.

Через полчаса все заняты своим делом. Кроме меня и Буденного. Мы закуриваем в очередной раз. Кажется, уже раз пятый за эти полчаса – нормально покурить не успеваем. Дождь убивает огонек сигареты. Руки замерзают. Зажав сигарету в кулак, немножко греемся. Заодно согреваем и внутренности из фляжки.

Говорят, что это алкогольное тепло – субъективная штука. Что на самом деле организму холодно. Да пофигу на организм. Главное, чтобы мне теплее было.

В этот момент Степка вдруг подает голос из-за спины: