Будни фронтового автобуса - Иван Вадимович Карпенков

забитая ранеными так, что очередь Олда подошла только к ночи. Но он никуда и не торопился, понимая, что все это неизбежные издержки масштабного штурмового наступления. Его мысли теперь были вовсе не о сиюминутных, окружающих его вещах и событиях. Он сейчас размышлял о Боге и загробной жизни: «Да и есть ли они на самом-то деле?» И как-то совершенно незаметно для себя внезапно понял, что, безусловно, есть! Обязательно есть! По-другому и быть не может. В этот момент Олд в это не то чтобы верил, он знал это абсолютно точно.

Рассуждая о Боге, он невольно подумал о Смарте. Как они там? Уже небось встретились и, о чем-то беседуя между собой, наверное, смотрят на него сверху. От этих мыслей на душе стало тепло и спокойно. Та боль, которую до этого в порыве боя он не замечал, но которая накрыла его по пути в госпиталь, в этот момент потихоньку как будто оставила его. И Олд, подняв глаза в черное ночное небо, едва заметно улыбнулся другу.

Доставленный ночью в эвакуационно-распределительный госпиталь, утром следующего дня он чувствовал себя уже довольно сносно. У молодого жизнерадостного доктора удалось выяснить, что тут же, буквально в соседней палатке, находится Джамбо. И пусть он пока еще не пришел в сознание, но врач уверенно констатировал:

– Все с ним хорошо. Жить будет.

Более того, узнав о том, что оба они из одного отделения и получили свои раны одновременно, в одном штурме, пообещал, что, как только Джамбо придет в сознание, он тут же позволит навестить его. И хотя до этого времени Олд не считал Джамбо не то что другом, но даже приятелем, полагая его надменным, заносчивым и самовлюбленным нарциссом, он теперь с нетерпением и волнением ожидал того момента, когда однополчанин придет в себя.

Ближе к обеду молодой доктор, подойдя к Олду, взял его под локоть и, кивнув в сторону выхода, заговорщически произнес:

– Пойдем.

Откинув тканевый полог, служивший дверью, он пригласил его пройти внутрь. Среди нескольких коек Олд увидел только что очнувшегося Джамбо. Его лицо было худым и серым. Часто моргая своими по-особому в этот момент большими, будто ввалившимися внутрь испуганными глазами, тот смотрел в потолок, силясь понять, где он теперь находится и что с ним происходит. Испытав какое-то теплое, родное чувство к этому человеку, Олд бросился к нему и, присев на край койки, взял его за руку и от чего-то заплакал. Ему хотелось сейчас рассказать товарищу обо всем произошедшем с их отделением, со Смартом и ребятами. Поделиться с ним своей болью утраты. Но слова словно застряли у него в горле, превратившись в рваную и несвязную речь.

Но Джамбо, похоже, и так понял его, смотря прямо в глаза и сжимая руку. Их общение прервал вошедший в помещение доктор. Он положил у изголовья Джамбо сложенный в несколько слоев, пропитанный кровью российский триколор:

– Это твой. У тебя под бронежилетом нашли.

С первых дней службы в штурмовом подразделении Джамбо верил, что обязательно настанет тот час, когда он водрузит этот флаг на самом высоком здании самого главного города врага. А потому, никому об этом не рассказывая, всегда брал его с собой в бой, пряча на груди. Мгновенно поняв все, врач, словно прочитав его мысли, подбодрил:

– Ну ничего! Сейчас подлечим тебя, поставим на ноги и водрузишь ты его над своим рейхстагом.

Впереди Джамбо ждала эвакуация на «Большую землю» и продолжительная реабилитация. И хотя нехитрые действия врачей полевого госпиталя существенно улучшили его состояние, он все так же целый день лежал с закрытыми глазами, долго и мучительно что-то обдумывая и вспоминая. Порой кому-то со стороны могло показаться, что раненый боец спит. А по его внезапно изменяющемуся выражению лица можно было предположить, что снится ему какой-то кошмарный сон. Но это было не так. Ни уснуть, ни как-то по-другому избавиться от мыслей, полностью завладевших его сознанием, Джамбо уже не мог.

Доктора и соседи по палатке то и дело пытались разговорить его. Но по односложным ответам становилось понятно, что раненый не был расположен к общению. И даже информация, полученная от поступивших позднее в госпиталь бойцов, что тот самый злополучный дом все-таки был «разобран» прибывшим на подмогу танком, после чего взят и полностью зачищен штурмовиками, похоже, также не вызвала у Джамбо никакой особой радости.

Подробно вспоминая каждого из ребят своего отделения, он раз за разом прокручивал в голове рассказ Олда, сопоставляя его со своими ощущениями и восприятием произошедшего с ними. Абсолютно новое, доселе неведомое ему чувство, точно лекарство из капельницы, медленно, но верно заполняло сейчас все его естество. Если бы он только понимал тогда, перед боем, какими на самом деле близкими и родными были ему эти люди, то непременно нашел бы для них те особенные, искренние, выходящие из самого сердца сокровенные слова.

Чувство вины теперь тяготило Джамбо больше, чем все его раны. Вспоминая в мельчайших подробностях их недолгое общение, разговоры, дела и поступки, он будто со стороны смотрел на себя самого, такого надменного, погруженного в свой собственный мир, абсолютно невнимательного к окружающим его товарищам. А ведь за каждым из его подчиненных стояла огромная, такая же полная и насыщенная, как его собственная, безграничная вселенная с ее радостями и печалями, историей, мечтами и заботами, о которых он ничего не знал. Да, откровенно признаться, и знать тогда не хотел. Где-то там, еще не ведая, что случилось, с тревогой и надеждой на лучшее ждали их друзья и родные. Но в тот роковой момент, который для каждого из бойцов мог оказаться последним, а для кого-то и стал таковым, они находились вместе.

Нет, Джамбо не имел в виду их местоположение. Хотя, несмотря на такие абсолютно разные внутренние миры и жизненные пути каждого, судьба-злодейка зачем-то собрала их вместе, сделав одним, взаимно зависящим друг от друга коллективом со своими едиными целями и задачами, совместно реализующим одно на всех общее дело. Единым организмом, где утрата одного члена приводит в состояние нежизнеспособности все остальное тело. Может, в этом и кроется тайна того самого боевого братства, где, как в жизни, брата себе не выбирают, но под давлением общей борьбы с непрестанно охотящейся за их душами смертью, становятся по-особому близкими личностями. Родными настолько, что только ему, как никому другому, доверяют и на него надеются и рассчитывают в самых сложных, критических ситуациях.

«Ничто так не роднит людей, как единоутробное рождение из чресел одной матери и смерть во имя достижения общей цели.