Пограничники Берии. «Зеленоголовых в плен не брать!» - Владимир Першанин

– Ничего хорошего, – отрывисто, стараясь избегать ненужных эмоций, докладывал сержант. – На дорогах немцы. Наши автомашины подбитые, почти все с грузом, некоторые в исправном состоянии брошены. Убитые по обочинам лежат, хоронить некому. Повозки бросили, а на лошадях в тыл убежали.

– Вы-то как прорвались?

– Случайно. Да и то двоих потеряли. Оба диска израсходовал. Петро тоже в немцев стрелял, молодец парень.

– Значит, дороги для нас закрыты? – уточнил Зимин.

– Большой группой пробиться можно. Танков я не видел. Отдельные части, обозы, в общем, второй эшелон. Саперы на нас даже не глянули, куда-то понтоны торопятся доставить. Думаю, кольца пока сплошного нет. Прорваться можно, особенно ночью.

– Куда прорваться? Мы не в кольце, – заявил политрук Зелинский. – Части Красной Армии ведут бой. Что, артиллерии не слышите?

– Неизвестно, чья артиллерия огонь ведет, – хмуро заметил комбат Зимин. – Я наших пушек что-то поблизости не видел.

– Глаза пошире откройте, товарищ капитан.

– Вон, твари, опять летят, – показал на тройки немецких бомбардировщиков Будько. – Откуда у них столько самолетов?

– У нас не меньше, – заявил политрук.

Искренности в его восклицаниях не слышалось. Комиссар отряда подстегнул политруков, вот они и демонстрируют уверенность. Спор Журавлеву не понравился.

– Ладно, Николай, иди, перекуси и принимай отделение. И строго соблюдать маскировку. Хотя черта с два такой табор незаметным останется. Люди голодные, костры жгут, еду варганят. Командиров не хватает.

– А у начальства какой настрой? – спросил Кондратьев.

– Платонов собирал нас. Считает, что в ночь надо пробиваться к своим. Комиссар и начальник штаба предлагают подождать подхода воинских частей. Обороняться, мол, есть чем. Тысячи полторы штыков, пушек штук пятнадцать, боеприпасы появились.

– А тут наконец штаб полка отыскался, – добавил Федор Зимин. – Пока метались – под бомбежку попали, едва от танков ушли. Батальон худо-бедно с собой привели и тыловую шушеру. Правда, артиллерию и минометы где-то утопили. Пугнули их крепко, водкой успокаиваются.

– Командир полка ваш тоже на прорыв не слишком настроен, – сказал Журавлев.

– А-а, ни рыба, ни мясо, – отмахнулся Зимин. – Рапортовать зато четко научился и командиру дивизии в рот заглядывать.

– Не слишком ты его любишь? – усмехнулся Журавлев.

– Что он, баба, чтобы его любить? Командуй, порядок держи, а не плетись на поводу.

Мальцев вернулся в свое отделение. Посидели, покурили вместе с Андреем Щербаковым, Василем Грицевичем, Костей Ореховым. Четыре сержанта, помощники начальника заставы.

К древней горной пушке, стоявшей неподалеку, прибавилась батарея новеньких, зеленых, как ящерицы, полковых «трехдюймовок».

– Есть чем фашистов встретить, – сказал Щербаков. – У Зимина два «максима» появились, гранаты людям раздали.

– Норы выкопали поглубже, – в тон ему продолжил Грицевич. – Ничего мы тут не высидим. Правильно, что начальник отряда прорываться решил.

– Правильно, – согласился долговязый комвзвода Кондратьев. – От такого бесцельного сидения одна только неразбериха.

Подошла группа красноармейцев во главе с лейтенантом и здоровяком с петлицами старшего сержанта.

– Ба, старые знакомые, – усмехнулся Мальцев. – Не дали вам в кустах отсидеться.

– Мы погибших хоронили, – веско заметил старший сержант, который, судя по всему, верховодил в группе. – Вливаемся отдельным взводом в батальон капитана Зимина. Где он находится?

– Ну-ну, вливайтесь. В ста метрах правее. Найдете.

Здоровяк оглядел орудия, открытое поле, расстилающееся за опушкой. Потоптался и спросил:

– Значит, мы теперь вроде крайних. Оборону держать будем?

– А чего ты вперед лейтенанта встреваешь? – хмуро спросил Грицевич. – Прикрой поддувало, вояка, и шагай молча за командиром.

– Я помкомвзвода, – заявил старший сержант. – А лейтенант у нас новенький, только что училище закончил. Службы еще не знает.

– Заткни ты ему рот, товарищ лейтенант, – не выдержал Мальцев. – Или смени брюхана на нормального сержанта.

Лейтенант с мальчишеским лицом и пушком над пухлой верхней губой промолчал. Он был совсем молодой, лет девятнадцати, а его помкомвзвода послужил уже достаточно, даже ряшку сумел наесть.

– Идите, не толкитесь, – отмахнулся Грицевич. – Там Зимин с вами разберется.

* * *

За считаные часы до наступления темноты обстановка резко изменилась. Готовились к ночному маршу или прорыву – как получится. Над лесом покружился разведчик «Хеншель-126». Затем немцы решили, что русских скопилось достаточно, и пустили тройку двухмоторных «юнкерсов».

С пологого пикирования они сбросили не меньше полусотни авиабомб разного калибра и несколько контейнеров с мелкими осколочными бомбами-гранатами. Будь это на открытом месте, потери были бы куда значительнее. В лесу бомбежка или артобстрел теряет свою убойность.

Однако по мозгам тяжелые «сотки» ударили крепко. Бомбы помельче, «полусотки» и двадцатипятикилограммовки тоже понаделали дел. Взлетали, переламываясь в воздухе, сосны, деревья помоложе валило как ураганом, кое-где загорелась хвоя.

Повторялось обычное дело. Неопытные бойцы выскакивали из окопов и щелей (гнал страх быть заживо погребенными) и попадали под взрывную волну, осколки, падающие деревья. Крики: «Пожар!», «Горим!» всколыхнули целую массу недавно призванных парней, которых еще не переодели в военную форму.

Комбат Зимин вместе с новым комиссаром батальона делали все, чтобы остановить бегство. Кого-то загнали снова в окопы. Другие убегали, потеряв голову, лишь бы скрыться подальше от взлетающих фонтанов земли, дыма, грохота и криков смертельно раненных людей.

Молодого бойца придавило сосновым стволом, сломав спину. Он тонко и пронзительно скулил на одной ноте, не в силах шевельнуть руками и ногами.

– Все ко мне! Помочь человеку.

Подбежали несколько красноармейцев, в том числе здоровяк-помкомвзвода. Кое-как приподняли обломок ствола. Сверху послышался треск осколочных бомб-гранат, пачкой вылетевших из контейнера, словно молотил огромного калибра пулемета.

Железный дождь добил красноармейца, осколок угодил в голову комиссару, свалил еще несколько человек. Юный лейтенант, командир взвода, только что прибывший из училища, получил несколько острых кусочков металла в спину, плечи, ноги.

Он полз, истекая кровью. По щекам текли слезы от жалости к себе и почти детской обиды. Он готовился к подвигам, видел себя во главе роты, даже батальона. Вел людей в отчаянную атаку и побеждал. Вместо этого взвод, который не принял его всерьез, посмеивался над петушиным срывающимся голосом и наивностью в военных мелочах. А теперь, взамен будущих подвигов и орденов, санбат или госпиталь, а там и война закончится. Лейтенант не понимал, что получил смертельные раны – юность не верит в смерть.