Гвардии Камчатка - Николай Владимирович Манвелов

Верховное же командование перешло к контр-адмиралу Депуанту, который сразу же отменил нападение на русские позиции. Новый начальник объединенного отряда размышлял о создавшемся положении до вечера, когда командиры кораблей и морской пехоты съехались к нему на La Forte на совещание. В диспозицию были внесены изменения, а операцию перенесли на следующее утро.

Ключевыми узлами обороны были объявлены батарея № 1 и батарея № 4, с которыми предстояло бороться сразу трем фрегатам: La Forte, President и Pique, которые должен был обслуживать пароход Virago. Восьми русским орудиям был противопоставлен союзный бортовой залп из 83 пушек. Затем фрегатам предстояло взяться за десятиорудийную «Кошечную» батарею № 2 и суда на внутреннем рейде. Остальным кораблям предстояло отвлечь силы русских, ослабив внимание к батарее № 4, где предполагалось высадить десант.

Вечером союзников ждало взятие первого «боевого трофея» – груженого 4000 кирпичей бота[165], на буксире которого шла шестивесельная шлюпка. На них из Тарьинской губы возвращалась в Петропавловск семья квартирмейстера[166] Павла Усова – сам унтер-офицер, его жена-камчадалка и двое малолетних детей (они пришли с матерью из деревни Озерной) – и семь матросов[167]. Поскольку в гарнизоне каждый человек был на счету, а противника ждали постоянно, бот и шлюпка вышли в море утром 19 августа. Оружия на боте и шлюпке не было.

На русских суденышках о приходе союзников не знали (Усов ушел из города за два дня до появления эскадры), поэтому приняли эскадру за корабли адмирала Путятина. Что же касается выстрелов, которые моряки слышали 18-го и утром 19 августа, то они были приняты за приветственный салют русскому флагу. Когда выяснилось, чьи корабли видны в Авачинской бухте, на боте и шлюпке попытались уйти к своим под парусами.

Впрочем, шансов на это у них не было – на море быстро заштилело, и шлюпки с союзных кораблей (на них, по оценке с берега, было до 200 союзных матросов и офицеров, а также морских пехотинцев) быстро настигли русских. Пленных забрали на флагманский британский фрегат, а позже переправили на La Forte, к Депуанту.

«Неприятель только что заметил его[168], как тотчас послал 7 больших катеров для овладения им и еще 3 для конвоирования! Хотя было жаль людей, попавших в плен, но не хватало сил удержаться от смеха перед картиной, представшейся глазам нашим. 7 катеров, держась в кильватере друг другу, вели на буксире бот. По бокам держалось по катеру, и, наконец, все шествие замыкалось вооруженным баркасом. На корме каждой шлюпки развевались флаги. Все команды фрегатов высыпали на сетки, так что один из наших сослуживцев вполне справедливо заметил, сказав, что вся эта процессия походит на то, как мыши кота погребали», – писал в письме мичман Николай Фесун.

Семейство Усова оказалось невольным свидетелем смерти контр-адмирала Прайса. Пленных держали в батарейной палубе, поэтому скрыть от них факт кончины главнокомандующего было невозможно. Неясно, правда, когда и кто из членов экипажа фрегата President признал в разговоре с русскими именно самоубийство, а самое главное – зачем?

20 августа

К утру 20 августа Virago успел расставить парусные фрегаты по местам. Выглядело это следующим образом – пароходофрегат с десантной партией вставал между двумя парусниками, еще один, третий, ведя на буксире. Фрегаты вставали на верпы[169], что давало им возможность маневрировать.

«Действия Virago… действительно были замечательно хороши, и грешно бы было им не отдать должной справедливости. Пароход, единственный при эскадре во все время пребывания последней в Петропавловске, нес адскую службу и с утра и до ночи почти не прекращал паров; все его маневры были удивительны, в особенности ловкость и скорость, выказанные утром 20 августа, в то время когда он брал на буксир два фрегата с боков и один сзади, и потом вел их на боевую позицию, все это так очевидно превосходило виденное прежде нами в том же роде, что, несмотря на ожидание решительного сражения, мы невольно любовались и восхищались пароходом! Что же лично до меня касается, то картина, представляемая Virago, почти подавленного буксируемыми им судами, еще и до сих пор совершенно живо сохранилась в моей памяти», – вспоминал Николай Фесун.

Завойко расположил один отряд стрелков у Красного Яра, а второй – у сопки Сигнальной, оставив еще один в своем резерве. Гарнизону строжайше напомнили о необходимости стрелять наверняка и экономить боеприпасы – пополнить их запасы было негде и нечем:

«По отрядам[170] приказано не тратить времени на стрельбу, а прогонять неприятеля штыками и драться до последней капли крови; командирам фрегата “Аврора” и транспорта “Двина” защищаться до последней крайности; но если нельзя уже будет действовать орудиями, то суда зажечь, свести команду на берег и присоединиться к отрядам».

Командный пункт генерал-майора Завойко располагался у подножия Сигнальной сопки рядом с главным пороховым погребом.

В половине шестого утра на Сигнальной батарее священник Георгий Логинов начал молебен о даровании победы. Начался обстрел русских позиций, который, впрочем, не принес результатов – снаряды падали на внутреннем рейде без ущерба для обороняющихся. Сама батарея из-за молебна не стреляла.

«Я вновь сошел на батарею и, показав команде на неприятеля, сказал: “Многие из нас умрут славною смертью, последняя молитва наша должна быть за царя”. Команда пропела “Боже, царя храни”, и затем загремело “Ура!” по всем батареям, отрядам и судам», – докладывал Завойко.

Модель британского фрегата President, кормовая часть

В девять часов утра по стоявшей на открытом месте батарее № 1 на мысе Сигнальном открыли огонь орудия President, La Forte и Virago. Через два часа она, казалось, была подавлена, но помогли моряки «Авроры», восстановившие боеспособность артиллерийской позиции. Тем не менее Завойко приказал заклепать орудия, отвести уцелевших защитников на батарею № 2, а боезапас отправить на батарею № 4. Дело в том, что осколки гранита и комья земли, засыпавшие огневую позицию, не давали ворочать и наводить орудия. У многих пушек были повреждены станки и брюки[171].

Крепостной флаг с батареи № 1 был перенесен в город и поднят на «Кошечной» батарее № 2.

Заметим, что уже через 45 минут после начала боя командир батареи лейтенант Гаврилов был ранен осколком скалы в голову, а рикошетом ядра – контужен в ноги. Ему на помощь был послан полицмейстер Губарев.

Тем временем «Кладбищенская» батарея у Красного Яра (№ 4) обменивалась выстрелами с фрегатом Pique, которому не удалось справиться с русскими пушками даже после присоединения к обстрелу еще двух