Искупление - Элис МакДермотт

писала это, мне вспомнилась вопящая девочка из больницы. Как Шарлин отреагировала на ее крик. Спустя столько лет остается лишь гадать, что в нем узнала Шарлин, когда сказала: «Как я».

– Я не дура. – Она вдруг посерьезнела. – И не терплю снисходительности. – Она уставилась перед собой, и я знала, что на этот раз ее нетерпеливое зеленоглазое осуждение направлено не на меня. – Я хочу увидеть то, что должна увидеть.

– Что, например? – спросила я.

Шарлин окинула взглядом спальню. Маленький яркий геккон выбежал из темного угла на потолке и тут же снова скрылся, будто она могла дотянуться до него одним взглядом.

– Демонов, – сказала она. – Демонов, которые хотят разрушить мои башенки из камней.

– Во Вьетнаме? – спросила я.

Ее спокойный взгляд остановился на моем лице.

– В лимбе.

* * *

Позже, задолго до того, как вернулся Питер (пьяный в стельку), мы кое-что совершили, Шарлин, Миньлинь и я, кое-что, о чем я никому никогда не рассказывала.

Мы высыпали из коробка либриум и положили туда крошечный кровавый эмбрион. Шарлин расчистила место в ведерке для благовоний и поместила коробок в песок. Мы добавили туда пару салфеток и разломанную на куски ароматическую палочку. И прочитали «Аве Мария».

Я читала молитву на английском, Миньлинь – на вьетнамском. (Я еще бросила взгляд на Шарлин, как бы говоря: «Видишь? Католичка».) Шарлин помнила ее только по-французски. Вместе мы зажгли маленький погребальный костер и смотрели, как он горит.

По комнате разлился запах сандала, а взметнувшееся на миг пламя выхватило доброе каменное лицо Дицзана, защитника моего маленького страдальца, спутника моей непрочной, недолговечной надежды.

* * *

Потому что Стелла Карни жила в Куинсе, а еще потому что мы обе покупали одежду в «Кляйне», в первую пору нашего знакомства я думала, что семья Стеллы принадлежит к рабочему классу, как и моя. Я оказалась права лишь отчасти. Ее отец был пожарным в отставке, но мать росла примерно в такой же семье, как Шарлин, – некогда богатые южане, кажется, из Нового Орлеана. В родословной известный писатель, только не помню какой.

Однажды на занятиях по истории Стелла театрально заявила, что если по отцовской линии ее предки – польские, итальянские и ирландские иммигранты, то по материнской – французские работорговцы. «Вот с чем мне приходится жить», – сказала она, будто это бремя принадлежало ей одной.

Мать Стеллы приехала в Нью-Йорк вместе с сестрой еще до войны (Второй мировой), сестра хотела изучать искусство, а мать Стеллы, слывшая красавицей, – стать моделью. Ее ждал умеренный, негромкий успех, в основном закрытые показы в магазинах. Согласно семейной легенде, когда мать Стеллы бросил богатый ухажер, Лорейн (так звали сестру) заставила ее продефилировать мимо пожарного участка на окраине Виллиджа. Стоял душный летний вечер. Пожарные сидели снаружи, подставляя лица слабому ветерку.

Сестры прошли мимо, купили по вафельному рожку на углу, затем повернули обратно.

У парней было время придумать, как начать знакомство.

– А нам мороженое? – крикнул один из них.

Не очень оригинально, говорила нам тетя Лорейн, но этого оказалось достаточно, чтобы изменить траекторию жизни. Правда, по ее задумке, сестра должна была просто перепихнуться с пожарным, чтобы забыть о сердечных ранах.

* * *

Я обожала ходить в гости к Стелле: у нее дома кипела жизнь. Именно такую большую, шумную семью я воображала в не таком уж далеком будущем для себя.

Полдень на Таймс-сквер, так она описывала то, что происходило у них дома.

Стелла была вторым ребенком из шести – старший брат служил в морской пехоте, – но, помимо Стеллы и ее младших братьев и сестер, в доме обитали крошечная польская прабабушка, польско-итальянская бабушка (ее дочь) и дедушка-ирландец (Па), по его собственному выражению, только-только сошедший с корабля, хотя он жил в Штатах уже пятьдесят лет.

Комната Стеллы располагалась на чердаке узенького дома; летом там было настоящее пекло, зимой гуляли свистящие сквозняки, зато, как говорила Стелла, там она хотя бы слышала свои мысли.

Младшие дети, два мальчика и две девочки, занимали большую спальню окнами во двор на втором этаже, поделенную пополам с помощью бельевой веревки, на которой висели пляжные полотенца, по соседству, в спальне поменьше, жили бабушка с дедушкой, у родителей была комната окнами на улицу. «Бабка», польская прабабушка, спала в углу гостиной, хотя по большому счету ей принадлежал весь первый этаж: диваны и кресла были увешаны ее вязаными салфеточками, в шкафу в холле висела ее одежда, а ее ночнушки и трусы с лифчиками (Стелла, смеясь, показала их мне в первый же мой визит) были распиханы по ящикам буфета, где в другой семье хранили бы праздничные скатерти и серебро.

Готовкой занимались бабушка и прабабушка – днями напролет они медленно кружили по тесной кухоньке, порождая польские перо́ги, итальянский «свадебный суп», ирландский содовый хлеб, а еще голубцы, жаркое, фрикадельки, печенье и торты с глазурью. Подобно поварам в общепите, они готовили непрерывно, не заботясь об очередности блюд, без привязки к приемам пищи. Безостановочный конвейер вкусной еды.

Отец Стеллы был человеком тихим («А что ему остается?» – говорила она). Темноглазый, все еще темноволосый, в молодости он, вероятно, был красавчиком. Но теперь из-за хронических болей в спине походил на сгорбленного шаркающего старика. В гостиной стоял шезлонг в паутине полосатой изоленты, в котором отец Стеллы лежал в те дни, когда не мог ходить. Если же ему становилось лучше, он почти все время проводил со своим отцом в подвале или на крыльце, слушая матчи по радио или трескучие сообщения диспетчеров полиции и пожарной службы по своей «особой» рации. К нему постоянно заглядывали в гости друзья – в основном бывшие сослуживцы.

Эти самые друзья любили поддразнивать нас со Стеллой, сталкиваясь с нами на лестнице или на кухне, куда мы приходили поживиться чем-нибудь только-только из духовки. Девчонки из колледжа, так они нас называли. Или Майк и Айк[34]. Люси и Этель[35]. Близнецы Бобси[36].

Отец Стеллы всегда был вежлив с нами обеими, даже почтителен. В гостиной над буфетом, где Бабка хранила исподнее, висели в рамочках пять или шесть наград – за какие-то там заслуги, пренебрежительно говорила Стелла. Но было ясно, что отцом она гордится.

Столь же пренебрежительно она отзывалась о двух тщательно сохраненных фотографиях из «Дейли ньюс», висевших по соседству. На первой ее отец в парадной форме получал награду от капитана в белой фуражке. (Пожар, положивший конец его карьере, объяснила Стелла. Грыжа двух межпозвоночных дисков.) На второй фотографии, явно с передовицы, отец Стеллы, совсем еще юный, стоял