Неотступная память - Разитдин Инсафутдинович Инсафутдинов

— шесть человек, вооруженных винтовками и гранатами, — правда, запалы к ним были испорчены.　

Вблизи Идрицы на большаке мы подбили гитлеровскую машину с продовольствием. Часть галет взяли с собой, а 16 ящиков раздали деревенским ребятишкам.　

Отходя после диверсии, отряд очутился между двумя подразделениями охранных войск. Попало бы нам здорово, не увлекись одно из подразделений преследованием. Мы завлекли его к лесу, потом сильным огнем заставили залечь, а сами отвалили в сторону. Минут через двадцать слышим частые выстрелы на поляне, где оставили своих преследователей.　

— Что за чертовщина? — удивился Корякин.　

— Наверное, на карателей нарвался другой какой-нибудь партизанский отряд, — предположил Суворов.　

— Не с неба же он пожаловал, — съязвил Борис Кичасов.　

А ларчик открывался просто: подразделения охранных войск вступили в горячий бой между собой, приняв друг друга за «сергеевских ребят», на уничтожение которых их направил комендант Идрицы.　

— Почаще бы так! — смеялись партизаны.　

Заночевали в деревне. Утром подстерегла неприятность. Присоединившиеся к нам неизвестные — не удалось их даже расспросить, кто они и как очутились на нашем пути, — ограбили двух жителей: забрали пальто, костюмы. Отряд был поднят на ноги. Мародеров разоружили. Перед строем Моисеенко гневно сказал им:　

— Вы совершили гнусное преступление. Вам нет места в нашем отряде. Убирайтесь отсюда, но помните: мы вас больше не пощадим, если узнаем о таких же делах. Не спрячетесь. Разыщем. Расстреляем как изменников.　

— Зря, Серега, отпустил паразитов, — говорил после ухода мародеров Корякин. — Таких в армии расстреливают.　

— У нас же не армия, — слабо возражал Моисеенко. — Ну да поживем — увидим. Быть может, впрок пойдет им наше предупреждение.　

Я где-то в душе был на стороне Корякина, но понимал и командира. Прижиться в отряде эти шестеро еще не успели, явными предателями назвать их было нельзя, а среди нас не нашлось человека, способного провести следствие в короткий срок. Поспешный же расстрел мог вызвать кривотолки в соседних деревнях. Фашистские приспешники и так распускали про нас нелепые слухи.　

К началу мая весна щедро раскинула свой светлый шатер над землей. Жить в шалашах было еще холодно, большие переходы выматывали силы, но молодость брала свое, и у костров часто звучали песни. Заводилами были девушки. Подсаживался к ним иногда и командир. И тогда лился грустный напев:　

Не для меня весна придет,　

Не для меня Дон разольется.　

И сердце девичье забьется

Восторгом чувств не для меня.　

Задушевно пел Сергей. В те дни я нередко видел его грустным. Тому были две причины. Между ним и Надей Федоровой вспыхнуло большое чувство. Но Сергей, видимо, считал, что любовь помешает общему делу. Однажды я попытался поговорить с ним на эту тему, но он словами: «Не надо, Саша» отсек разговор.　

Очень беспокоился Сергей за мать. Она все еще томилась в себежской тюрьме. Однажды он сказал мне:　

— Не сердись, комиссар, пойду в Себеж и узнаю про маму.　

Мне, конечно, следовало отговорить Сергея или как-то воспрепятствовать его походу, но я не стал этого делать. Боль его сердца была и моей болью. Сергей проник в город, переодевшись в… женское платье. Роль бедной крестьянки сыграл мастерски. Сумел передать еду матери. Раз еду взяли, значит, жива[2].　

Возвращаясь в отряд, Моисеенко узнал о том, что фашисты все-таки разместили в Юховичах гарнизон. 26 апреля в местечко прибыло 52 человека из так называемого «добровольного украинского отряда». Командовали ими 7 гитлеровцев. На вооружении «украинцев» были винтовки, гранаты и один чешский пулемет.　

— Что будем делать, командир? — спросил я, выслушав его рассказ.　

— Большинство «украинцев» или «казаков», как их называют местные жители, очевидно, добровольцы поневоле. Попали в плен, бежать не смогли и согласились пойти на службу к фашистам. Думается, до поры до времени, — рассуждал Сергей. — Нам следует поторопить эту пору. Поначалу письмом, а потом и огоньком можно.　

В Долосцах, в доме Пузыни, мы написали несколько экземпляров письма-листовки примерно такого содержания: 　

«Товарищи! Вы поневоле, выполняя приказ бешеных псов-фашистов, пришли сюда, чтобы окрасить кровью своей и своих братьев нашу родную русскую землю. Народ будет презирать вас. Пока не поздно, переходите к нам в партизаны для общей борьбы с врагом».　

Ответа на наше обращение мы не получили: впоследствии выяснилось, что человек, пообещавший передать листовки солдатам гарнизона, струсил. И тогда вечером 30 апреля наш отряд приблизился к местечку со стороны деревни Голяши. Из казармы доносились звуки гармошки. К Моисеенко подошли Ира Комарова и Валя Дождева. Последняя предложила:　

— Товарищ командир, разрешите нам сходить в разведку. Раз гармонь, значит, веселье. Скажем, на танцы пришли.　

— Рискованное предприятие. Гибелью может обернуться. — Сергей задумался, а потом твердо сказал — Идите.　

Полтора часа напряженного ожидания и Валя докладывает нам, где стоят часовые, сколько народу в казарме. Разделив отряд — он насчитывал в конце апреля 40 человек — на две части, Моисеенко дал команду бесшумно двигаться к казарме, оборудованной в здании школы. Часовой заметил нас, когда мы были от него метрах в пятидесяти-шестидесяти. Выстрелив, он скрылся в здании. Застучали партизанские винтовки. Нам ответил пулемет, но брошенная командиром граната заставила его замолчать. В наступившей на время тишине раздались голоса партизан:　

— Бейте фашистов! Переходите к нам! Смерть оккупантам! Хлопцы, айда в лес!　

Казарма молчала. Моисеенко дал команду отходить. Мне сказал:　

— Молчат «украинцы», не стреляют, — значит, не подчиняются начальникам. Пусть думают. За ворот их в партизаны тащить не будем.　

— А мы куда сейчас? — спросил Корякин, исполнявший в отряде обязанности помощника командира.　

— На себежские дороги, к мостам. Устроим там тарарам в честь 1 Мая. — Сергей засмеялся. — Люблю грозу в начале мая. Так, кажется, завещали нам поэты-классики, Саша?　

— Так-то так, — ответил я, — но для грозы тола у нас маловато.　

— Раскаты весеннего грома слышны далеко. Он первый. Услышат люди наши взрывы — и у многих они веру в победу правого дела укрепят.　

Прав был Моисеенко. В честь 1 Мая мы подбили две машины на дорогах. Одна везла баки с горючим. Взорвали мы их. На другой были ящики с патронами. Пополнили за счет их наш боеприпас. А тол употребили для взрыва небольшого железнодорожного моста. Большого ущерба взрыв не причинил, но эхо его прокатилось по Осынщине. В деревнях говорили: «„Сергеевские ребяты“ войну продолжают».　

Из деревни Боровые разведчики и командир группы Степан Киселев принесли известие, что нас ищут «украинцы», покинувшие казарму. Все они вооружены.　

Встреча состоялась в деревне Березнюки. В лес ушло 22 солдата, в прошлом все военнопленные. В ночь с