Двенадцать - Джастин Кронин

– Кого? – спросили они, каждый из них, а затем вместе. – Кто тот другой, которого создал ты?

И ответил Зиро из тьмы.

Сестру нашу.

Форт-Пауэлл, Айова

Поп. 69, 172

Все везде шептались. Еще один взрыв на рынке.

Ноябрьское утро было серым и холодным, чувствовалась надвигающаяся зима. Сара проснулась от громкого звука гудка, за которым последовали хоровой кашель и хруст суставов неохотно пробуждающихся к жизни людей. Глаза и рот пересохли, будто бумага. В помещении пахло немытой кожей и несвежим дыханием, и порошком от вшей. Запахи человеческой деградации, которые Сара уже едва замечала. Отчасти этот запах исходил и от нее самой.

Еще одно беспощадное утро, подумала она. Еще одно утро в качестве гражданина Хоумленда.

Она уже привыкла не разлеживаться на койке. На минуту опоздаешь к раздаче пайка, и весь день проведешь с пустым желудком, волоча ноги. Чашка кукурузной каши за пару мучительных минут в полусне каждый раз. В животе урчало. Откинув тканое одеяло, она развернулась, пригибая голову и ставя на пол ноги в кроссовках. Она всегда спала в кроссовках – старых «Рибоках», которые унаследовала от соседа, который умер. Потому что обувь всегда воровали. «Кто спер мои ботинки!» Вопль, с которым жертва срывалась с места, умоляя, ругаясь, а потом оседая на пол со слезами бессилия. «Я без них помру! Помогите мне, прошу!»

Чистая правда. Без обуви помрешь. Хотя она и работала на фабрике по производству биодизеля, уже разошелся слух о том, что Сара – бывшая медсестра. И она уже много раз видела почерневшие култышки обмороженных пальцев, в которых уже копошились черви. Прижимала ухо к впалой груди человека и слышала булькающие хрипы в легких, пораженных пневмонией. Ощупывала пальцами тугие, как барабан, животы людей с аппендицитом, перешедшим в перитонит, со злокачественными опухолями, просто опухших от голода. Касалась ладонью горящих в лихорадке лбов, перевязывала гноящиеся раны, пожирающие тело. И каждому Сара говорила, не в силах не чувствовать вкус лжи на своем языке: «С тобой все будет хорошо. Не беспокойся. Еще пара дней, и будешь как огурчик, обещаю». Она даровала этим людям не медицинскую помощь, но что-то вроде последнего благословения. Ты умрешь, это будет больно, но ты сделаешь это здесь, среди своих, и последнее прикосновение, которое ты ощутишь, будет добрым, поскольку это будет мое прикосновение.

Потому что тебе не надо, чтобы посы узнали, что ты болен, не говоря уже о красноглазых. Этого никогда не говорили вслух, но люди на плоскоземье не питали никаких иллюзий насчет того, зачем здесь нужна больница. Мужчина, женщина, молодой, старый, без разницы. Ты уходил за эти двери, и тебя больше никто не видел. Уходил на корм.

Койки стояли в четыре этажа, по двадцать в длину, в десять рядов. Восемь сотен человек, набитые, будто груз, в помещение размером с хлев. Люди вставали, нахлобучивали шапки на головы детей, что-то бормотали себе под нос, шевелясь с тяжкой покорностью живого скота, и шли к двери.

Быстро оглядевшись, чтобы убедиться, что за ней не следят, Сара присела рядом со своей койкой, приподняла одной рукой матрас и просунула под него вторую. Достала из тайника аккуратно свернутый лист бумаги и тут же спрятала в карман туники. И встала.

– Джеки, – тихо сказала Сара. – Вставай.

Старая женщина лежала на койке в позе эмбриона, подтянув одеяло к подбородку. Ее слезящиеся глаза тупо смотрели на серый свет, нисходящий из высоко расположенных окон. Сара всю ночь прислушивалась к ее кашлю.

– Свет, – сказала Джеки. – На зиму похоже.

Сара пощупала ее лоб. Лихорадки нет, скорее, холодный. Сложно сказать, сколько Джеки лет. Она родилась здесь, но ее родители пришли сюда из другого места. Джеки не любила говорить о прошлом, но Сара знала, что она пережила мужа и троих детей. Мужа отправили на корм за преступление. Он вступился за друга, которого пос бил дубинкой.

Помещение быстро пустело.

– Джеки, прошу тебя, – сказала Сара, тряся ее за плечо. – Я понимаю, что тебе тяжело, но нам правда надо идти.

Глаза женщины сфокусировались на лице Сары. Она дернулась и сухо кашлянула.

– Прости, милая, – с трудом сказала она, когда кашель кончился. – Я не хочу выглядеть несговорчивой.

– Я просто не хочу пропустить завтрак. И тебе тоже надо поесть.

– Вот так вот, ты все за мной ухаживаешь, как всегда. Помоги старухе слезть, а?

Сара подставила Джеки плечо и опустила ее на пол. Тело почти невесомое, будто одна кожа да кости. Джеки снова сотряс кашель, звук, будто камешки в мешке перекатываются. Затем она медленно выпрямилась.

– Ну вот.

Джеки сглотнула. Ее лицо покраснело, на лбу выступили капельки пота.

– Все лучше.

Сара сняла одеяло с ее койки и накинула ей на спину.

– День холодный будет. Держись ко мне поближе, о’кей?

Губы Джеки разошлись в беззубой улыбке.

– А где мне еще быть, милая?