Бермудский артефакт - Вячеслав Денисов

…Он лежал и смотрел под койку матросской каюты. Он знал, что рано или поздно умрет. И был уверен, что скорее рано, чем поздно. Он никогда не оставлял себе шанса на спокойную жизнь. И вот сейчас, держась за рукоятку ножа, он думал о том, что это самая странная смерть, наверное, в истории человечества – умереть подобно самураю, но на борту американского авианосца…

– Мари… – шевельнулись его губы, но не выпустили ни звука.

– Левша? – позвала Катя.

Сознание его тухло, как свет фар при сдыхающем аккумуляторе.

– Левша? – уже более требовательно и с тревогой.

Он слышал шаги, он слышал скрежет распахиваемой двери, и последнее, что запечатлелось в его памяти, был страшный, обреченный крик Кати…

– Макаров, если я сяду, из-под матраса никто не выползет? – пугливо спросила Дженни, от фразы которой иронией даже не пахло.

– Главное, чтобы сюда никто из-за двери не вполз, – и он сел на кровать, помогая Берте и Питеру взобраться на верхние полки.

Как-то так сразу и естественно получилось, что они заняли одну десятиместную каюту. Как получилось, никто не мог объяснить, да и не хотел.

По мере того как наступали сумерки и смазывалась убогость обстановки, все оказались на узких койках. Видимо, роскошь не входила в быт американских моряков. Хотя Макаров отметил, что при нормальной жизни корабля и размещение кают в коридорах, и сами каюты удобны и просторны. На борт было доставлено много фруктов, и, наскоро перекусив, что и ужином-то назвать было нельзя, Макаров и Дженни легли в разных углах каюты. Мечта о душе и простынях была чем-то несбыточным. Но на борту этого судна можно было, по крайней мере, не смотреть всю ночь в сторону джунглей. Хотя костер на верхней палубе горел, и двое мужчин были первыми, кто стал привыкать к макаровскому словечку – «вахта».

Ночь прошла в каком-то забытьи. То и дело он и Дженни открывали глаза, трогали сетки коек над собой, проверяя, здесь ли дети, и снова уходили в какой-то анабиоз.

Едва начало светать, Макаров собрался в туалет («гальюн» – теперь и к этому слову нужно было привыкать). «Нужно успеть сходить, пока все спят и вокруг тишина», – решил он и поднялся.

– Дженни, закрой за мной…

Когда он вышел в коридор, он заметил в конце гостиничной «аркады» мелькнувшую тень. Он даже не удивился: что можно ожидать от общего коридора, если в соседних каютах живут люди.

Подумаешь, тень. Эти тени бродят теперь по авианосцу часами. Главное, чтобы они не оказались на нижней палубе.

Разговор с Гошей не выходил у него из головы. Все нужно было осмыслить, оценить. Но все было настолько ирреально и необъяснимо, что оценивать-то, по существу, было нечего…

Тень юркнула за угол ловко и имела размер не менее пятьдесят второго. Макаров очень хорошо запомнил скользнувшую по стене атлетическую фигуру. До сих пор он справедливо полагал, что самая атлетическая фигура на этом острове у него.

Смутная тревога заползла в него…

Стараясь сохранять спокойствие, он вошел в гальюн, нашел в полумраке некое подобие писсуара и разместился перед ним в понятной для всех мужиков позе. Разница заключалась лишь в том, что он не собирался делать то, что мужики при этом делают. Он ждал…

Дверь в каюту, где остались Дженни и дети, была заперта. Если ее будут открывать нетрадиционным способом, он сразу это услышит.

Туалетная дверь тихонько скрипнула, и в гальюн кто-то зашел…

Макаров не поворачивался.

Человек спокойно прошел за спиной его, и в этом заключалась ошибка. Любой другой перебросился бы словечком даже здесь.

Перед Макаровым было зеркало с помутневшей амальгамой, и прежде чем выделить для себя главную вещь – на парне брюки, а звука расстегиваемой «молнии» он так и не услышал, – он подумал о причинах, которые подвигли дизайнеров флота США повесить длинное зеркало над писсуарами.

Ширинка не вжикнула, зато второй раз скрипнула входная дверь. Кто-то еще, кого Макаров уже не видел, вошел и замер…

Шаг в сторону своей спины Макаров поймал прежде, чем к нему стал разворачиваться тот, что был справа. Короткий нырок в сторону, и он уже вне досягаемости ножа.

Нож… С коротким широким лезвием, с отточенными зазубринами по обе стороны полотна, нож сверкнул в свете луны. Страшное оружие в руках тех, кто умеет им пользоваться. Одним ударом снизу можно пополам рассечь печень и разрезать, словно поролон, несколько ребер.

Черт побери! Макаров в темноте стал различать странное – оба мужчины были в масках и одинаковых синих комбинезонах.

Холодея страхом непонимания, от второго движения блеснувшего в темноте лезвия Макаров отшатнулся, как пытаются отдалиться от выпавшего из рук чайника с кипятком. Но не хватило каких-то полсантиметра, и он услышал тот звук, с обязательным присутствием которого рассекается живая плоть. Широкий нож пронесся перед ним, взрезав кожу живота. Сначала был звук, а боль пришла потом. Саднящая, жаркая…

А после, смешиваясь с яростью, из раны на его теле вышел зверь. Так их стало двое против двоих. Спокойный да рассудительный, и задыхающийся от гнева зверь – против двоих, вооруженных ножами.

Третье движение ножом для напавшего оказалось последним. Спокойный и рассудительный, что жил в Макарове, с силой ударил его головой в лицо. Хруст сломанной переносицы, стон… Рука выпустила нож, и Макаров тотчас прихватил его за лезвие.

И быстро провернул в ладони.

В прорези маски второго он увидел не страх, а удивление. И тут же прочитал в его насмешке: «А со мной так получится?»

– Получится… – едва слышно бросил Макаров. – Обязательно получится…

Звонкий лязг и короткий скрежет – зубцы ножей сошлись в ударе. От закаленного металла отскочила искра и вонзилась в маску второго напавшего. Он сильно дернул веком и, на мгновение потеряв ориентировку, шагнул назад.

Мощь Макарова уступала мощи противника. Запомнив угол удара лезвий друг о друга, он решил не терять времени даром. Второе соединение режущих полотен произошло через секунду после того, как парень пришел в себя. Едва он снова качнулся в сторону Макарова, тот повторил выпад, увеличив силу удара, и на этот раз в лицо амбалу полетел целый сноп искр. При дневном свете они оказались бы незамеченными, но в темноте искры как раз компенсировали ту разницу, при наличии которой молодой парень выигрывал в весе и поворотливости. Сноп молний ударил его в лицо, и, закрываясь от Макарова, он вскрикнул.

Короткий клинок с хрястом вошел в его бедро и, кроша кость, вдавился в ногу до самой рукоятки.

Это был не случайный удар, вызванный ситуацией. Макаров всадил нож в ногу, потому что знал наверняка – погони не будет. Останется лишь желание перетянуть рану, чтобы остановить поток крови.

Он не хотел убивать. Но и сдавать жизнь свою, сверкая благородностью жестов, намерен не был. Он просто защищался. Ухватившись за удобную рукоятку покрепче, Макаров с силой провернул лезвие в ноге и резко дернул на себя. Широкая струя крови, освобожденная из разорванной мышцы, гейзером вылетела из пустой раны на полметра и окрасила пол в уборной.