Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

пальто у двери и сказал, что оно будет наверху, в первой комнате слева. Другой, уже изрядно пьяный, хлопнул меня по спине, протянул пиво и пробубнил что-то невнятное о том, что администрация школы вся состоит из проклятых коммунистов. Я потягивал пиво, с каждым глотком ненавидя его вкус все больше и больше, и бродил из комнаты в комнату, ни с кем не разговаривая, но отчаянно стараясь не казаться таким неловким, каким себя чувствовал. Музыка была громкой и тупой, а обрывки подслушанных разговоров нагоняли разве что зевоту. Не думаю, что меня вообще там замечали, – и это меня вполне устраивало. Когда в пивной бутылке осталось меньше половины и я окончательно уверился в том, что еще один глоток – и меня стошнит, я выбросил ее и стал подниматься наверх, за своим пальто.

В комнате было темно, но я мог разглядеть груду одежды, беспорядочно сваленной в углу. Однако, когда я включил свет, мое внимание привлекло кое-что еще.

Девушка.

На кровати.

Без сознания.

Я узнал ее. Она была выпускницей университета и, по-моему, чирлидершей или волейболисткой. Какой-то спортсменкой, в общем. Очень популярной, чертовски красивой. У нее были длинные светлые волосы и загорелые мускулистые ноги, как у модели. Несмотря на холодную погоду в конце октября, на ней были короткие джинсовые шорты и свободный свитер, свисавший с одного плеча. Он задрался у нее на животе, когда она упала на кровать, обнажив золотисто-бронзовый живот и пирсинг в пупке.

Я подошел к ней не дыша.

Очень мягко ткнув ее в ногу, я прошептал:

– Эй! Полундра! Ты в порядке?

Конечно, мне было все равно, все ли с ней в порядке, – я просто хотел убедиться, что она не проснется. Мой разум уже все решил за меня, но я должен был быть уверен, что спортсменка еще долго пробудет в состоянии алкогольной комы. Судя по пустой бутылке из-под «Грей Гус» на полу и медленному, тяжелому и неровному дыханию девушки, я подумал, что мои шансы на это довольно высоки.

Я снова потыкал ее, затем встряхнул и, наконец, влепил пощечину.

Ноль реакции.

Тогда я закрыл дверь спальни и запер ее на ключ.

Все мое тело дрожало, когда я раздевал ее. Сняв туфли и шорты, я провел руками по ее гладким бедрам. Затем – стянул с нее рубашку через голову и отбросил в сторону. Ухватившись за ее огромные груди, я сдавил их с такой силой, на какую только осмелился. Не удивлюсь, если я в тот момент глаза закатил и повизгивать начал, как бешеная псина. Не помню. Лифчик я не стал снимать – побоялся, что не смогу застегнуть его, когда придет время снова надевать на нее одежду, – но я оттянул чашечки, чтобы посмотреть на ее огромные круглые соски. Я облизал их и залепил им пару щелбанов, чтобы посмотреть, как они возбудятся.

Мое сердце колотилось так быстро, что я боялся – не ровен час, подкатит к самому горлу, вывалится через рот и разорвется на кровати рядом с бездыханным телом. А вдруг она вообще проснется и обнаружит, что к ней пристает стремный мелкий школяр – в запертой спальне, что не является ее собственной?

Увы, ничего из этого не произошло. Я медленно стянул с нее белые шелковые трусы, не очень долго попялился на ее лобок, спустил с себя джинсы и боксеры.

– Сейчас я собираюсь поиметь тебя, – слабо прошептал я. – Обещаю, что буду быстр. Не сердись, если проснешься.

Мне пришлось зажать рот рукой, чтобы не закричать, когда я впервые скользнул в нее; сначала мой конец встретил некоторое сопротивление, но за ним последовало тугое, тянущее ощущение, к которому я не был готов, и это было невероятно. Однако я помню, как подумал, что поступаю не совсем правильно. Мучил этот ноющий страх, что она проснется, и ее близость нервировала, пусть даже и неосознанно. Тем не менее мое тело жаждало реального траха, и в четыре быстрых толчка я сделал дело, рухнув на нее и тяжко пыхтя ей в шею.

Я не осмелился лежать так долго, поэтому встал и поспешно одел ее, а затем себя, прежде чем схватить свое пальто и спуститься вниз так небрежно, как только мог, выскользнуть через заднюю дверь и побежать домой.

– …Эй? Ты где витаешь? – Хелен выжидающе смотрит на меня, ее остекленевшие глаза пронзают меня насквозь.

– Извини, – говорю я ей. – Задумался что-то.

– Так с чего все началось? – снова допытывается она.

Я пожимаю плечами.

– Некоторые люди просто рождаются отморозками.

Хелен медленно моргает, и я могу сказать: она понимает, что я чего-то недоговариваю, но не хочет устраивать допрос с пристрастием.

– Я не считаю тебя отморозком, – говорит она. – Это я – больная на голову. А то, чем ты занимаешься… ну, это в некотором роде красиво. Невинно даже. Ты осознаешь собственные уникальные вкусы и действуешь в соответствии с ними, никому не причиняя вреда. В конце концов, трупы – это уже не люди. Это биоматериал.

– Вас, врачей, всех этому учат? – Я ухмыльнулся. – Наверное, в этом-то и проблема.

Она осторожно берет у меня сигарету, задумчиво затягивается, а затем, выдыхая, бросает ее на асфальт. Искорки брызжут в стороны.

– Нет, со мной все по-другому. Я боюсь. Все время. Ты можешь себе представить, что бы обо мне написали в газетах? И как люди смотрели бы на меня? Как на прокаженную, если не хуже. Меня бы прозвали «Мамаша Лектер» или как-нибудь еще более стебно. Женщина-доктор, которой доверяют принять новую жизнь из чрева женщины, пожирает мертвые зародыши. Да они бы меня натурально прокляли. Я так боюсь этого – что во сне, что наяву. Но ты… ты такой спокойный и бесстрашный. Ты просто делаешь то, что делаешь, и, похоже, ничуть не думаешь, что произойдет, если тебя застукают.

Я не допускаю мысли о том, что меня застукают, потому что не вижу в этом возможности. Во всяком случае, пока. Я достаточно уверен в своем благоразумии, чтобы верить: моя сексуальная жизнь останется непрерывной, покуда я – в здравом уме и твердой памяти. А пока что я обеими ногами попираю на редкость твердую землю.

Да, раз уж речь о новых жизнях из чрева: мне стоит упомянуть, что та девчонка с тусовки залетела. Она, естественно, предположила, что виноват ее бойфренд, устрашающе высокий парень из университетской баскетбольной команды, который держался подальше от неприятностей и был фаворитом на звание короля выпускного в том году. Кто знает. Может быть, это и было его дело, но