Книга белой смерти - Чак Вендиг

ему придется заплатить за это, но самым страшным было то, что заплатить придется им – пастухам, стаду, солдатам, всем.

«Что я наделал?»

* * *

Марси шла в стороне, наблюдая за столкновением солдат и пастухов, происходящим словно в замедленной съемке. Пока что обе стороны не проявляли особой агрессии – играя друг с другом в кошки-мышки. Солдаты надвигались на пастухов. Те увертывались от них, смешиваясь с путниками. Солдаты опасались преследовать их, однако для пастухов это была их привычная территория, стадо лунатиков было для них родным ландшафтом.

Марси хотелось поспешить на помощь пастухам.

«Я тоже пастух», – думала она.

Ведь так?

Однако сейчас Марси начинала в этом сомневаться.

Ее отвергли. Сказали, что ей здесь не место. И Марси опасалась, что пастухи были правы. Хотя она видела исходящее от лунатиков сияние, которое, похоже, не видел больше никто, Марси чувствовала себя сторонним наблюдателем, который заглядывает в окно дома и смотрит на семью, наслаждающуюся ужином или смотрящую телевизор.

Хуже того, Марси не принадлежала к числу тех, кто мог пойти против солдат. Она относилась с величайшим уважением к тем, кто служил в армии; в свое время она подумывала о том, чтобы и самой поступить на службу, однако у нее в семье все были полицейскими, целиком и насквозь, с синей кровью в жилах[84] и полицейскими значками в сердце. И тем не менее пойти против тех, кто защищает американские законы и порядки… От одной этой мысли Марси становилось плохо.

Поэтому она шла. И смотрела. Внутренне готовясь к тому, что станет плохо.

А это должно было произойти с минуты на минуту.

* * *

Внутри Пит Корли представлял собой объятый пожаром дом – кошки и дети выбегают из распахнутых настежь дверей, а все сооружение готово вот-вот обрушиться. Он превратился в панику и манию, в пот и мочу; в мыслях своих он улепетывал прочь, словно долбаная кукушка-подорожник, за которой гонится долбаный койот.

Снаружи Пит Корли сознавал то, что все взгляды обращены на него. Что его снимают телекамеры. Где-то там его видел на экране своего телевизора Лэндри. Его жена. Дети.

И Элвис.

(Долбаный гребаный козел!)

Поэтому Пит красовался перед журналистами. Показывал им язык. Бренчал на гитаре, успевая между мощными аккордами показывать средний палец. Пританцовывая перед солдатами, он с юркой ловкостью хорька ускользнул от их протянутых рук и, отступив назад «лунной походкой» Майкла Джексона, смешался со стадом путников и пастухов. Рассмеявшись, Пит сплюнул и выпятил грудь. Он олицетворял анархию и власть, он олицетворял танец и неповиновение властям, он просто пылал огнем, твою мать.

И тут это произошло. Выставив локти, Пит увернулся от одного солдата и тотчас же наткнулся на другого, зашедшего сзади.

«Так, давай, – подумал он, – ударь меня на глазах у всей Америки – черт побери, на глазах у всего гребаного мира!»

Грубые руки резко развернули его.

Солдат – еще совсем мальчишка, с розовыми, как у херувима, щеками, тронутыми оспинками первой щетины, – шагнул на него. Поднимая винтовку вперед не стволом, а другим концом – прикладом.

Солдат выбросил приклад вперед.

Стук!

Голова Пита дернулась назад. Темнота перед глазами озарилась огнями фотовспышек – он увидел свои собственные кровеносные сосуды, расчертившие его зрачки зигзагами молний. Зацепившись левой ногой за правую, Пит не успел опомниться, как упал на землю, больно ударившись копчиком. Нога ударила его по подбородку, и по всему позвоночнику разлилась боль. Тяжелый армейский ботинок опустился на него – нет, не на него, а на прижатую к груди гитару, и он попытался крикнуть: «Нет, нет, долбаные животные, это же сделанный на заказ "Тейлор" – из гавайского красного дерева, в диапазоне средних частот она поет и расцветает ангельским хором, а порожек инкрустирован перламутром в виде виноградной лозы, эта проклятая гитара сладкая, словно мед и таитянская ваниль!» Но тут порожек оторвался от деки с хрустом ломающейся кости, и гнусаво загудели освобожденные струны. Другая нога ударила Пита в висок, и он снова увидел сверкнувшие звезды и кровеносные сосуды, озаренные рентгеновскими импульсами…

Какое-то мгновение ему казалось, что в него стреляют. Он увидел над собой частые яркие вспышки. Но затем, прямо перед тем как мрак утащил его вниз, он увидел.

Девушка, совсем молодая, застывшая над ним.

С телефоном в руке.

Направленным на него. Девушка фотографировала. Со вспышкой.

А потом, после одной последней вспышки, наступил глубокий непроницаемый мрак, радушно принявший Пита, – достойный конец.

* * *

На глазах у Марси музыкант упал на землю. Она его узнала, хотя «Мерзкий пошляк» ей не нравился, – восьмидесятые годы в музыкальном плане явились безжизненной пустыней, а Марси, дитя девяностых, выросла на «Нирване»[85], – но все равно увидеть, как ударом приклада его сбили на асфальт…

У нее в груди все перевернулось.

«Солдаты знают, что делают», – подумала она. Может быть, Корли сделал что-то такое, чего она не разглядела, – может быть, он ударил первым… Марси не знала. Не могла сказать. Со своего места, на отдалении и сбоку, ей было не очень хорошо видно, а рядом толпились телевизионщики, стремясь заснять развивающийся конфликт. И тут Марси увидела девушку.

Шану. Сестру первого лунатика.

Она стояла прямо там, впереди. С телефоном в руке.

Снимая удар, сбивший Корли с ног. Снимая его падение. Он повалился на землю. Солдаты принялись бить его ногами, разбили гитару. Марси услышала этот звук – очень характерный, поскольку песня, которую пел Корли, аккомпанируя себе на гитаре, внезапно оборвалась дребезжанием струн и треском дерева. Хруст!

И все это время девушка продолжала фотографировать. Направляя телефон, делая снимки, даже снимая видео, Марси не могла точно сказать. Корли закричал, но его заставили умолкнуть.

«Он умер?»

И тут один из солдат набросился на девушку.

Здоровенный верзила, широкоплечий, с приплюснутым носом, схватил телефон Шаны. Его пальцы крепко стиснули аппарат. Девушка сопротивлялась. Солдат потянул сильнее. Затем их скрыла от Марси свежая стена телекамер и журналистов.

У Марси в груди бушевала неопределенность, пожар противоречивых чувств. Да, она верила в закон и порядок. Черт побери, она полностью поддерживала армию и тех, кто в ней служил. Однако закон должен был, в частности, обеспечивать Первую поправку к Конституции, провозглашающую свободу слова и собраний. Эта девушка – еще девочка, пусть она резко обошлась с Марси, – только фотографировала. Не проявляла насилия. Не делала ничего такого, чего не должна была делать. Проклятье, Марси готова была утверждать, что Шана делала именно то, что и должна была делать, демонстрируя свободу действий в неспокойное время.

– К черту! – воскликнула Марси, устремляясь в гущу схватки.

* * *

«Мой телефон!»

Оскалившись, солдат выкрутил ей руку, привлекая ее к себе, – в одной руке он держал пластиковые наручники, другой тащил девушку. Та расставила ноги шире и что есть силы дернула – однако ей было не справиться