Исчезновение Стефани Мейлер - Жоэль Диккер

– Значит, только вы с Шарлоттой знали, что Гордоны в тот же день уедут? – спросила Анна.

– Да, только мы двое. В этом я уверен. Зная Гордона, вряд ли можно предположить, что он кому-то что-то сказал. Он терпеть не мог неожиданностей, привык все держать под контролем. Потому-то я никак не могу понять, кто мог убить его прямо дома. Кто мог знать, что он там? Официально ему положено было в это время быть в Большом театре вместе со мной, пожимать гостям руки. В программе так и было написано: “19.00–19.30: официальный прием в фойе Большого театра с участием мэра Джозефа Гордона”.

– А что сталось с банковским счетом? – спросила Анна.

– Так и остался открытым. В налоговую о нем не заявляли, и его словно бы не существовало. Я к нему не притрагивался, мне казалось, что это лучший способ похоронить всю эту историю. Там наверняка еще оставалось немало денег.

– А пресловутый анонимный звонок? Вы в конце концов выяснили, кто звонил?

– Нет, Анна, так и не выяснил.

* * *

В тот вечер Анна пригласила нас с Дереком к себе домой на ужин.

Мы оросили трапезу несколькими бутылками отличного бордо, и, когда после кофе попивали ликер в гостиной, Анна предложила:

– Если хотите, можете переночевать здесь. В гостевой комнате довольно удобная кровать. Новая зубная щетка каждому из вас найдется, а футболку себе подберете какую угодно: у меня от бывшего мужа осталась целая куча, я их зачем-то храню.

– Прекрасная мысль, – решил Дерек. – Расскажем друг другу про нашу жизнь. Анна про своего бывшего, я про свои административные кошмары, а Джесси – про свой проект ресторана.

– Ты собираешься открывать ресторан, Джесси? – спросила Анна.

– Не слушай его, Анна, он, бедняжка, просто перепил.

Дерек заметил на журнальном столике текст “Черной ночи”, Анна взяла ее домой почитать.

– Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? – сказал он, беря в руки пьесу.

Все сразу посерьезнели.

– Не понимаю, почему эта пьеса представляла для Гордона такую ценность, – сказала Анна.

– Настолько, чтобы хранить ее в банковском сейфе, – подхватил Дерек.

– Вместе с банковскими документами, обличающими Брауна, – добавил я. – Может, он хранил эту пьесу как гарантию защиты от кого-то?

– Думаешь, от Кирка Харви? – спросила Анна.

– Не знаю, – ответил я. – В любом случае сам по себе текст пьесы особого интереса не представляет. И Браун утверждает, что Гордон при нем никогда ее не упоминал.

– Можно ли верить Алану Брауну? – усомнился Дерек. – Учитывая, сколько всего он от нас скрыл…

– Ему вроде незачем врать, – заметил я. – К тому же мы с самого начала знали, что в момент убийства он находился в фойе Большого театра, приветствовал десятки гостей.

Мы с Дереком оба прочли пьесу Харви, но, видимо, слишком устали и так и не поняли, что такого в ней нашла Анна.

– А может, это как-то связано с подчеркнутыми словами? – предположила она.

– Подчеркнутыми словами? – удивился я. – Ты о чем?

– В тексте десяток слов подчеркнуты карандашом.

– Я думал, это пометки Харви, – сказал Дерек. – Может, он какие-то поправки хотел внести.

– Нет, по-моему, тут что-то другое, – ответила Анна.

Мы сгрудились у стола. Дерек взял текст, а Анна записывала слова, которые он произносил. У нас получилась какая-то тарабарщина:

– И что это может значить? – в недоумении спросил я.

– Может, код какой-то? – предположил Дерек.

Анна склонилась над листком.

Ей явно пришла в голову какая-то мысль. И она переписала фразу так:

Середина сентября 1994 года. С момента убийства прошло полтора месяца.

Если сведения спецагента Грейса из АТО подтвердятся, то мы, считай, обнаружили источник происхождения оружия, из которого было совершено убийство: бар в Риджспорте, где можно было из-под прилавка обзавестись армейской “береттой” со сбитым серийным номером.

По просьбе АТО мы с Джесси в качестве жеста доброй воли немедленно сняли наружное наблюдение в Риджспорте. Теперь нам оставалось только ждать, чтобы АТО решило наконец произвести обыск, и мы занимались другими делами. Наше терпение и дипломатичность принесли плоды: однажды под вечер, в середине сентября, спецагент Грейс позвал нас принять участие в гигантской облаве, которую они собирались устроить в баре. В ходе облавы было изъято оружие и военное снаряжение, в том числе “беретты” последней модели из украденной партии. Кроме того, они задержали капрала-пехотинца, который откликался на имя Зигги и бестолковость которого заставляла предполагать, что он скорее пешка, чем мозговой центр торговли оружием.

В этом деле у каждого был свой интерес: АТО вместе с военной полицией, включившейся в дело, считали, что Зигги не мог добывать оружие в одиночку. А нам надо было выяснить, кому он продавал свои “беретты”. В итоге мы пришли к взаимовыгодному соглашению: АТО даст нам допросить Зигги, а мы заставим капрала пойти на сделку со следствием – в обмен на сокращение срока он выдаст АТО имена сообщников. Все остались довольны.

Мы выложили перед Зигги стопку фотографий, среди которых было фото Теда Тенненбаума.

– Зигги, у нас к тебе большая просьба, окажи нам помощь, – сказал Джесси.

– Да я и в лицо-то никого не запомнил, правда.

Тогда Джесси шлепнул перед Зигги фото электрического стула и спокойно сказал:

– Если не будешь говорить, тебя ждет вот это.

– За что?! – задохнулся Зигги.

– Из одного из твоих пистолетов были убиты четыре человека. В их убийстве обвинят тебя.

– Но я же не виноват! – взвыл Зигги.

– Это ты судье будешь рассказывать, Зигушечка моя. Если только память к тебе не вернется, – объяснил Джесси.

– Покажите фотки еще раз, – взмолился капрал. – Я не разглядел.

– Может, хочешь сесть поближе к окну, где светлее? – предложил Джесси.

– Да, мне просто темно было, – закивал Зигги.

– О, конечно, главное – это правильное освещение.

Капрал подвинулся к окну и стал внимательно рассматривать каждое фото.

– Вот этому я ствол продал, – уверенно сказал он.