Игра в ложь - Рут Уэйр

Он сделал все именно так, как пошагово описывала Кейт, беря вину на себя. Люк сбежал с уроков, вернулся на мельницу днем, когда и Кейт, и Амброуз были в Солтен-Хаусе. Нашел заначку Амброуза, высыпал весь героин в бутылку с вином, затем выбрал наиболее компрометирующие рисунки из тех, что сумел отыскать, запечатал их в конверт и отправил в школу.

Амброуз, Амброуз! Что-то он почувствовал, поняв, что отравлен Люком? И как он понял, по каким признакам? Насторожился, уловив странный привкус в вине? Догадался, когда его стало клонить в сон? Наверняка понимание пришло не сразу, в замедленном сознании все не складывались два и два – а героин тем временем проникал из желудка в кровеносную систему.

Спящая Фрейя по-прежнему держит меня за руку. Воображение крутит свое кино – черно-белое, тусклое, состаренное «под сепию». Вот Амброуз осматривает и обнюхивает винную бутылку; вот встает на нетвердые ноги, тащится к шкафу, достает жестянку, обнаруживает отсутствие заначки… понимает, что натворил Люк; осмысливает, какая доза им принята.

О чем он думал, что чувствовал, немеющей рукой выводя шаткие буквы, умоляя Кейт защитить брата?

Трудно сказать. Боль от осознания произошедшего, масштабы последствий ошибки не укладываются в голове; месть несопоставима с обидой. Лишь в одном я, глядящая на Фрейю, ощущающая цепкость ее пальчиков, сейчас уверена: впервые за все время я вполне поняла смысл действий Амброуза, и они наконец-то кажутся мне совершенно логичными.

Первая его мысль была не о собственном спасении, нет; Амброуз решил позаботиться о мальчике, которого приютил, которого любил, которого пытался – и не сумел оградить от беды.

Когда-то он отправил этого мальчика, совсем еще малыша, обратно в ад – хотя спас его, свалившегося в Рич, менял ему подгузники, любил его мать, пока она еще была адекватной.

Один раз Амброуз уже предал Люка; и вот, сидя с пустой бутылкой, чувствуя, как кровь разносит яд по организму, он понял: в глазах Люка он замыслил второе предательство.

Я был безрассуден, не думал о последствиях своих действий – и вот теперь исполняю то, что должен исполнить… Я поступаю так, чтобы больше никто не страдал…

Он написал это, чтобы быть уверенным: лишь одна жизнь будет принесена в жертву – его собственная. Он обращался к Кейт, зная: она поймет, угадает его мысль, его намерение. Она защитит брата, ведь именно об этом просит ее отец.

Не вини никого, моя радость. Я ухожу добровольно и с миром… А главное – поступай так, чтобы случившееся не было напрасным.

И Кейт послушалась. Сделала все, что могла. Защитила Люка, лгала ради него годами. Лишь одну отцовскую просьбу она не выполнила. Кейт винила Люка – и кто же ее осудит? Кейт так его и не простила.

Впрочем, и Люк был отчасти прав. Кейт могла дождаться не только своего, но и его шестнадцатилетия, прежде чем заявлять о пропаже отца. А Кейт не стала ждать. И Люка, уверенного, что самого страшного он счастливо избежал, отправили обратно к матери.

Из-за любви к сводной сестре убивший приемного отца, человека, который один о нем заботился, Люк понес чудовищное наказание. Кейт отвернулась от него. Во Франции он понял, по чьей милости возвращен в домашний ад. Лишь Кейт знала, кто убил Амброуза, – и Кейт отомстила.

Я всегда тебя одну любил. Я бы на что угодно пошел, лишь бы с тобой не разлучаться.

Слова Люка звенят в моем мозгу.

И я удивляюсь, как до сих пор не разорвалось сердце.

Отнюдь не Оуэн забирает из больницы меня и Фрейю. Оуэну я до сих пор не позвонила. Как это принято в службе здравоохранения, нас выписывают, а точнее, вышвыривают, уже на следующий день, в девять утра – коек, видите ли, не хватает.

Мобильник сгорел вместе с мельницей, мне разрешили позвонить с поста медсестер. Набираю номер Оуэна, и тут внутри что-то переклинивает. Нет сил с ним говорить, и точка. Можно сколько угодно оправдываться практическими соображениями – в Лондоне пробки, попробуй, вырвись из них. Однако правда в другом: вчера ночью, когда жизнь Фрейи висела на волоске, во мне что-то изменилось. Я уже не прежняя, хотя сама пока не разобралась в характере перемены.

В итоге звоню Фатиме. С Фрейей, завернутой в больничное одеяльце, ждем в вестибюле. К больнице подкатывает такси, за окнами маячат бледные Фатима и Тея.

Забираюсь в машину, усаживаю Фрейю в детское кресло – Фатима и об этом позаботилась. У ног Теи лежит Верный, ее тощая рука – на его ошейнике.

– Нас сегодня с утра пораньше уже в полиции поимели, – объясняет Фатима, обернувшись с переднего сиденья. Под глазами у нее залегли темные круги. – Я забронировала номер на троих. С завтраком. Тут, недалеко, на побережье. Наверняка Марк Рен нас так просто не отпустит. Придется снова давать показания.

Киваю. Касаюсь в кармане конверта с запиской Амброуза.

– В голове не укладывается, – произносит Тея. Лицо у нее бледное, пальцы нервно теребят шерсть Верного. – Неужели это он? Как вы думаете, девочки? Я про овцу…

Понятно: Тея подозревает Люка. Если он такое с приемным отцом сотворил, что ему стоило овечку выпотрошить? Тея с Фатимой, конечно, сегодня не спали. Гадали, прикидывали. Пытались отделить правду от лжи.

– Не знаю, – наконец произношу я, вскинув взгляд на Фатиму. – Вряд ли.

Тут я вынуждена умолкнуть. Нельзя озвучивать свои соображения при таксисте. За рулем не Рик – другой водитель, я его впервые вижу. Наверняка из местных. Я же считаю, зря мы подозревали Люка именно в этом преступлении. Тогда, прочтя окровавленную записку, я решила, что Люк написал ее из ненависти к Кейт, почти уверенный, что она скрыла тело отца.

Я думала, Люк пытался вытащить из нас признание. Хотел, чтобы правда вышла наружу.

А потом Кейт сообщила про шантаж – и я засомневалась. Почему-то шантаж никак не вязался с Люком. Мог ли Люк хладнокровно вымогать деньги у Кейт? По моим наблюдениям, он на деньги вообще плевал. Другое дело – месть; мне казалось, Люк не погнушался бы шантажом, чтобы причинить Кейт страдания.

Однако после сегодняшней ночи я так не думаю. Не верю, что Люк был еще и шантажистом. Это против всякой логики. Правду знали только Кейт и Люк; Люк лгал еще больше, чем мы все, вместе взятые. Участвовал в игре в ложь. Если бы правда всплыла, последствия для Люка были бы гораздо хуже, чем для нас. И вот еще что: этой ночью я вспомнила, в числе прочего, и длинный список правонарушений Люка, присланный Оуэном. В память врезалась одна конкретная дата.

Нет. Записку, приложенную к овце, писал не Люк.

Почта, стойка, тяжелые руки, сильные пальцы с запекшейся под ногтями кровью – вот что всплывает в памяти.

Насчет Люка такой уверенности не было, а насчет нее – есть. Она вполне способна на такое.

В номере сразу забираюсь в постель вместе с Фрейей. Мы проваливаемся в сон, тонем во сне, как два безжизненных тела могут тонуть в глубокой, тихой воде. Через несколько часов я выныриваю, но сориентироваться не получается довольно долго.