Серая мать - Анна Константиновна Одинцова

груди Семена расширилась вдвое, запульсировала в такт судорожному сердцебиению. Вспотевшие ладони сильнее сжали оружие, не ощущая ни фактуры поверхности, ни формы.

Притаиться здесь или выйти навстречу?

Он не двинулся с места. Он пообещал помочь Серой Матери, он знал, что должен сделать, но накатившая вдруг вялость превратила мышцы в желе.

В дверь больше не стучали. Войти внутрь тоже никто не пытался. Бешеная скачка в груди успокаивалась, слабость понемногу отступала. Почему он вообще решил, что это Толенька? Зачем ему стучать в собственную дверь? Это явно был кто-то другой.

Семен прокрался в прихожую. Протер пальцем пыльный глазок, посмотрел. В темном тамбуре ничего не было видно, но ему показалось, что в подъезде слышны шаги.

– Есть кто дома?

Знакомый голос прозвучал снаружи, приглушенный дверями тамбура и квартиры.

– Ау! Соседи!

Виктор Иванович? Семен прислушался. Через некоторое время опять зашаркали шаги и Хлопочкин принялся звать жену:

– Алла! Алла, ты где?

Тихо скрипнула дверь противоположного тамбура.

Выйти и сказать ему, что Алла Егоровна… Что? Разодрала до мяса собственное лицо и ушла в неизвестном направлении? И как объяснить, почему никто ее не остановил? Семен сомневался, что нужно вмешиваться. Он… не хотел лишних проблем. У него было свое дело, и только оно сейчас имело значение. А Хлопочкин… Может, в эту самую минуту Серая Мать уже говорит с ним.

– Алла! Аллочка!

Громкий зов был отчетливо слышен даже из другого тамбура. Может, Алла Егоровна все-таки вернулась?

Раздавшиеся вдруг вопли эхом разнеслись по подъезду. Кричал Хлопочкин: дико, визгливо, будто снова угодил к той подземной твари.

Семен выскочил из Толенькиной квартиры.

Тамбур, площадка, тамбур. Распахнутая дверь в квартиру толстой Ангелины.

Глядя на то, что было внутри, он опустил руку с фомкой. Сам не понимая как, но он все-таки узнавал. И догадывался, что видит перед собой замысел Серой Матери.

Если Она решила, что все будет именно так, разве он может мешать этому? И если ему Она тоже доверила определенную задачу, разве не следует просто выполнить ее? Стать участником Замысла вместе с другими?

Пару минут спустя Семен вышел из Ангелининого тамбура. Тишину подъезда ничто больше не нарушало. В такой тишине он обязательно услышит, если придет кто-то еще.

Приняв решение, Семен вошел в свой новый дом.

7

Олеся осталась во мраке одна.

Была ли она вообще Олесей? Возможно, да. Пока еще да.

Время не бежало и не тянулось. Оно просто исчезло. Вероятно, в посмертии вовсе нет времени. Как и тоннеля, и света в его конце.

Или свет все-таки есть?

Микроскопическая белая точка впереди разрасталась, пока не превратилась в яркую вспышку, поглотившую Олесю целиком.

Исхудавшая пожилая женщина сидит, опираясь спиной на подушки, в кровати, напоминающей больничную. Но не в больнице. Комната оклеена уютными обоями в мелкий цветочек, слева небольшой лакированный столик с выдвижным ящиком, прикрытый ажурной салфеткой. На салфетке – поднос с тарелкой, ложкой и чашкой. Еда и питье нетронуты.

– Я позже поем, сейчас не хочу, – говорит женщина. На ее тонком, будто светящемся изнутри лице морщины: приветливые «гусиные лапки» возле глаз и складочки от улыбок, отпечатавшиеся на щеках. Она в возрасте, но не слишком старая. Темные с проседью волосы собраны в аккуратный пучок, поверх платья накинута шаль. Ниже пояса ноги прикрыты одеялом.

– Сашенька, тебе нужно есть.

Сбоку вплывает голова дедушки. У него нет лысины. Он говорит со светящейся женщиной, а Олеся смотрит на них с какого-то странного ракурса.

Она совсем малышка, и она на руках у мамы. Это ее собственное воспоминание, настолько глубокое, что кажется незнакомым, как никогда не виденный фильм. А женщина в кровати – бабушка, дедушкина жена. И Олеся знает, почему та не ест. Бабушка боится растолстеть, потому что тогда дедушке будет трудно за ней ухаживать. А дедушке нужно за ней ухаживать, потому что в спине у бабушки выросла опухоль, из-за которой ее ноги перестали двигаться.

– Идите уже, на елку опоздаете, – говорит бабушка, и улыбчивые морщинки на ее лице углубляются.

– Может, я с тобой посижу, пока молодежь салют смотрит? – предлагает дедушка. Олеся знает, что он волнуется, хоть и сам не понимает почему. – А они потом к нам придут…

– Идите-идите! – машет на него рукой бабушка. – Чтобы через пять минут никого тут не было! Все на елку!

Они уходят, но напоследок Олеся все-таки успевает еще раз взглянуть на бабушку. Впитывает невидимый свет.

– В тебе этого еще больше, Лесенька. Проявится, когда будет нужно, – произносит бабушка. Только губы ее не шевелятся.

Дальше – мешанина огней, голосов, чьих-то размытых лиц.

А потом другие огни, рыжие, и горько пахнет гарью, и уже другие голоса гудят со всех сторон: «газ, газ, газ… газ взорвался…». И поверх всего этого – дедушкин срывающийся шепот:

– Она знала… Всегда все знала…

Новая вспышка рассыпается вокруг белым снегом. На накатанной дороге возле дома ворчит темно-зеленая «буханка» из снов. Разговаривают и смеются мужчины. Один голос Олеся знает. Это папа. Кто-то ходит мимо. Что-то укладывают в темное, остро пахнущее нутро машины. Папа тоже должен сесть туда. Это называется «рыбалка».

– Для сугреву! – весело произносит чей-то голос, и звякающий стеклом пластмассовый ящик задвигают под сиденье.

Олеся цепляется за порог машины, заглядывает внутрь, чтобы еще раз посмотреть на него.

Тогда-то она и начинает кричать. Потому что теперь у нее перед глазами лишь чернота.

Когда чернота проходит и снова появляются папа, мама, дедушка и остальные, Олеся продолжает кричать. Ее трясет с ног до головы. И ей все еще очень страшно. Она начинает успокаиваться только по пути в больницу, когда становится ясно, что ни на какую рыбалку папа не едет.

Олеся (или то, что когда-то было ею) выныривает обратно во тьму. Вокруг парят другие огни, готовые вспыхнуть видениями из памяти, но она не касается их. Она пытается осознать то, что уже увидела.

Другая память – поверхностная, пребывавшая с ней всегда и казавшаяся единственной, – услужливо подсовывает десятки раз пересказанную семейную историю о первом Олесином припадке. О счастливой случайности, спасшей папу: трое приятелей, поехавшие на озеро без него, отравились алкоголем. Двое насмерть, один ослеп.

Сейчас, плывя в нигде и в никуда, Олеся понимает, чем именно была ужаснувшая ее чернота: чернотой слепоты, вечной чернотой смерти.

Почему все становится на свои места только сейчас, когда уже ничто не имеет значения?

Или эти светящиеся пятна воспоминаний и есть то, о чем говорят «вся жизнь проносится перед глазами»?

– Проявится, когда будет нужно, – шепчет в самое ухо