Сорок третий номер... - Дмитрий Герасимов

По лицу Андрея пробежала тень.

– Это он! – ткнул в него пальцем Константин и заржал. – Тот самый дружок Анькин! Был неудачник, а стал вообще мертвец!

– Чем же могла Анюта шантажировать этого борова? – сквозь зубы спросил у парня Голота, кивая на Бабицкого.

Молодой человек поднял брови.

– Как это – чем? Она грозила обнародовать тайну, что Костэ… Ну, словом, что он не такой, как все. Что он…

– Педераст… – с пониманием качнул головой Андрей. – А это – уголовная статья, конец карьере, успехам и загранкомандировкам…

Бабицкий вдруг поднялся с кровати. Он встал перед Голотой, укутанный в простыню, как патриций, вышедший из лупанария после соития с овцой, и с испугом заглянул ему в глаза.

– И что теперь? – у него опять задрожали губы. – Ты убьешь меня?

– Я думал, что сделаю это, когда узнаю правду, – печально кивнул Андрей. – Думал, что выплесну на тебя всю свою ненависть и презрение. Полагал, что мне хватит одного лишь воспоминания о том аде, через который я прошел, чтобы вспороть тебе твое жирное брюхо! Тем же ножом, каким ты убил замечательную и добрую женщину…

Юноша притих в кресле, подобрав ноги с пола и обхватив колени руками. Бабицкий слушал не шевелясь, и в глазах его плескался ужас.

– Но я не убью тебя, – закончил Голота. – Я прощаю тебя за все, что выпало на мою долю по твоей вине.

У Бабицкого опустились плечи.

– Но ты убил Анну, – Андрей проглотил комок в горле. – Свою жену и моего верного и самого лучшего друга. – Он повернулся к секретеру, вынул с полки чистый лист бумаги и протянул его Константину. – Тебе придется письменно признаться в этом преступлении и явиться в прокуратуру с повинной.

Бабицкий оттолкнул его руку.

– Ты спятил? Это же «вышка»! Значит, ты не убьешь – так убьют другие? Где же твое прощение? Где милосердие?

Голота схватил его за горло.

– Ты вспомнил о милосердии? То, что чудом не казнили оклеветанного тобой, невиновного человека – разве это не милосердие Божие? Разве не милосердие, что отвечать тебе придется только за одну сгубленную душу, а не за две?

Неожиданно резко затрещал дверной звонок, и все трое разом вздрогнули.

– Как? – удивился молодой человек. – Еще один гость?

Звонок повторился. На этот раз – настойчивее и продолжительнее.

Недельский снова надавил на кнопку, слушая, как по коридорам вверенного ему следственного изолятора катится противный, дребезжащий звук.

Через мгновение в кабинет, запыхавшись, влетел конвойный.

– Спишь? – раздраженно спросил начальник СИЗО. – Третий раз звоню.

Краснощекий сотрудник виновато моргал, поправляя портупею.

– Умой харю, – приказал Недельский, – и живо ко мне доставь эту… женщину с острова Юлла. Она – в пятнадцатой, одиночной.

Конвойный опрометью бросился вон, а начальник СИЗО встал из-за стола, подошел к окну и, заложив руки за спину, рассеянно уставился на замысловатые подтеки, оставленные мыльной водой на подслеповатом стекле.

Когда в кабинет ввели женщину, он не шевельнулся, и еще с минуту стоял в гробовой тишине, покачиваясь на каблуках, вперив задумчивый взгляд в окно.

Конвойный кашлянул.

– Вот, доставлена… товарищ начальник…

– Свободен, – распорядился Недельский и наконец повернулся к Весте.

Женщина выглядела изможденной. Ее красивые глаза потускнели, лицо осунулось и стало бескровным. Она застыла на пороге кабинета, опустив плечи, и смотрела на своего мучителя с отрешенной тоской.

– Присаживайтесь, – начальник СИЗО галантно указал на стул. – Могу представить, как вы утомлены.

Он подчеркнуто перешел на «вы», держался непринужденно-вежливо, и, казалось, в нем не осталось и следа от вчерашнего садиста, насильника и убийцы.

Веста опустилась на привинченный к полу стул, сложила на коленях руки и коснулась плечом щеки, убирая непослушную прядь.

– Хотите что-нибудь выпить? – участливо предложил Недельский. – У меня есть дивная сливовая настойка.

Женщина опустила глаза и не произнесла ни слова.

– Восхищаюсь вами, – продолжал начальник СИЗО. – И досадую, что судьба нас свела при таких скверных обстоятельствах.

– Судьба? – вдруг спросила Веста. – Что вы знаете о судьбе…

– Очень мало, – согласился Недельский. – А еще меньше – о вас. – Он взял со стола лист бумаги. – Не скрою, меня удивило, что не существует ни одной объективки касательно вашего прошлого. Ни метрик, ни справок, ни биографических фактов. Такое впечатление, что вас нет на этом свете.

– А меня и нет… – покачала головой женщина.

– Ну ведь вот вы… – начальник СИЗО описал рукой в воздухе круг, – сидите передо мной. Из плоти. – Он подмигнул. – И, насколько я успел заметить, из привлекательной плоти.

– Вам доводилось когда-нибудь мечтать? – спросила Веста.

Недельский растерялся.

– Вы шутите?

– У мечты нет метрик, – вздохнула женщина. – И биографии нет.

– Хорошо, – согласился начальник СИЗО. – Вы – мечта. Возможно, даже иллюзия. Но статья, которую вам инкриминируют, – вполне реальная. Хотите ознакомиться? – Он подошел к шкафу и вынул с полки книгу в красном переплете.

– Не хочу. – Веста отвернулась.

– Напрасно, – протянул Недельский. – В самом лучшем, гуманном случае вам светит пятнадцать лет лагерей.

– Мне осталось сделать только одно важное дело на этом свете, – задумчиво произнесла женщина. – И я уйду.

Начальник СИЗО закусил губу. Разговор шел совсем не в том русле, в каком он себе его представлял.

– Андрей Голота вам кто? – вдруг без обиняков спросил он.

– Это человек, благодаря которому я жила, – спокойно ответила Веста.

Недельский взял свой стул, переставил его и сел перед женщиной, упершись руками в колени и глядя ей в глаза.

– Хотите, я буду с вами откровенным?

– Не хочу.

– Мне не нужны ни вы, ни ваш… сожитель, – выдохнул начальник СИЗО. – Мне нужен остров Хойту!

Женщина улыбнулась уголками губ:

– Весь остров?

– То, что на нем спрятано! – Недельский почти касался носом лица Весты. – И вы поможете мне это получить!

– Я не представляю, чем могу помочь вам, – холодно ответила женщина.

– Послушай, я не дурачок, – жарко зашептал начальник СИЗО, схватив ее за подбородок. – Я понимаю, что существует какая-то тайна, какой-то фокус, благодаря которому кто-то может беспрепятственно проникать на остров.