Рассвет - Дэниел Краус

– Акоцелла, хватит уже. Обратись к врачу, ты же зависимый.

Еще и аккумулятор сел. Луис подошел к столику, где хранилась запасная зарядка, подключил телефон и отключил звук.

– Зависимый, – повторил он. – Ты мне напомнила кое о чем.

Он опустился на колени, выдвинул ящик со всяким хламом и порылся в нем.

– Я хочу сказать, что у нас с тобой, когда мы были интернами, не хватило бы духу. Речь идет о жизни человека. – Он еще энергичнее стал рыться в ящике. – Эти уколы… сама увидишь. Это же почти смертельный риск. В яремную вену, подмышечную, бедренную, может быть, в почку. Но – как там говорится? Не говори «гоп»…

– …пока не перепрыгнешь, – закончила Шарлин. – Тебя прямо клинит на этом пока.

Луис нашел мятую пачку Marlboro, которую искал, и представил себе кровь и дыры в костюме Джона Доу. Много крови, но не очень. По крайней мере, для четырех пуль.

Пачка сигарет ощущалась тяжелее наковальни. Неужели все это зря, эта вечная борьба врачей со смертью? А бессмысленнее всего – эта мысленная дихотомия между «много крови» и «очень много крови».

– Меня бесит твой телефон, но лучше он, чем сигареты, – сказала Шарлин. – Знай Джей Ти, что ты тут куришь, он уволил бы тебя моментально.

– Просто… Ты бы видела костюм этого человека, Шарлин. Как что-то из гардероба Джея Ти. И волосы. Приличная стрижка и прическа. И запонки! Он не простой человек. Был кем-то важным не так давно.

– И заслуживает лучшего отношения, чем прочие, да? А оплакивал бы ты его, как Дева Мария, будь это какой-нибудь нищий в поношенных трениках?

– Не оскорбляй меня.

– Знаешь, как я, скромный работник, воспринимаю дорогой костюм, сшитый на заказ? Как напоминание о преступлениях среди белых воротничков. Вот, мол, богатый человек, вероятно, член какого-нибудь совета директоров, обманул работягу, и его поймали. Хватит, Луис. Ты рассказывал, как ползал по грязи в Мексике, не имея за душой ни цента. Мы с сестрами вообще собирали в парке использованные иголки, чтобы утыкать наших кукол. Вот что такое несправедливость. Ты жалеешь не тех.

– Если мы правы и этот парень был какой-то шишкой, почему никто не знает его имени?

Шарлин перестала рыться в бланках свидетельств о смерти:

– В Архангела Михаила не разобрались?

– Имя Джон, – подтвердил Луис, – фамилия Доу.

Шарлин скрестила руки на груди.

– А знаешь, кто еще носит модные костюмы?

– Кто?

– Мертвец, любой мертвец. В гробу.

Луис вытащил сигарету, зажал ее в губах – пока только зажал – и стал искать, чем зажечь. Достал пыльный коробок спичек. Попытался чиркнуть одной. Она разломилась надвое. Попытался чиркнуть другой. Отломилась головка. От третьей остался след на поверхности коробка, но спичка так и не загорелась.

– Черт, – пробормотал он.

Какая-то тень заслонила свет лампы над головой. Шарлин придвинулась к нему. Она уже сняла перчатки и протянула руки, сложенные чашечкой. Это была другая Шарлин Рутковски: лишенная самолюбия и готовая извиниться, если почувствовала, что ляпнула лишнего. Луис отложил спичечный коробок. Шарлин взяла спичку и с большой осторожностью прижала головку к коробку. Она зажглась. Шарлин прикрыла пламя и поднесла его к сигарете.

Луис сделал отчаянную затяжку. От никотина у него закружилась голова, и на мгновение Шарлин разделилась на два-три силуэта. Ему это не понравилось: Шарлин – и только Шарлин – заслуживала того, чтобы сосредоточить на ней взгляд. Он кряхтя встал и с чувством вины окунул сигарету во вчерашний кофе.

– Будь моя аптечка не таким дерьмом… – тихо сказал он.

– Акоцелла, – перебила его Шарлин. Луис вздохнул.

– Или оставайся я врачом. Настоящим врачом.

– Луис.

Голос был нежным, словно прикосновение к щеке. Луис смотрел на нее сквозь дым, который, казалось, повторял очертания грудной клетки, что вот-вот будет вскрыта. Изменился не только тон Шарлин. Изменилась поза, страстная и решительная, все углы были сглажены. Из-за пыхтения воздуховодов и жужжания холодильных камер в морге никогда не было тихо. Но сейчас воцарилась почти полная тишина.

Оба нарушили магию момента, переключив глаза и руки на другие дела.

– Так что? Когда прибудет коп? – быстро спросила Шарлин.

Луис посмотрел на несуществующие часы: теперь эту функцию выполнял его телефон.

– С минуты на минуту, – сказал он.

Шарлин бесцеремонно провела тыльной стороной ладони под носом, нарочито пытаясь вызвать у него отторжение. Ее глаза покраснели, придавая обычной густой туши адский блеск.

– Мне нужно в туалет, – пробормотала она.

Луис кивнул и с подростковой неловкостью наблюдал, как его подруга выходит из лаборатории. Она стала только симпатичнее в его глазах. И понятия не имела, что только что сделала ему подарок. Поняв, что вызывает у Шарлин влечение, он стал полон энергии. Почувствовал себя достойным слова «ЖИЗНЬ» с таблички. И в то же время Луис испытал прилив нежности к Розе. Ему не терпелось забраться к ней в постель и рассказать обо всех подробностях этого долгого дня.

Он подивился, что даже хитросплетения внутренних систем организма не могут сравниться с тонкой настройкой эмоций, с теми мелочами, что делают жизнь такой непредсказуемой. Луис уставился на сигарету в кофе, которая разваливалась на части. Так случится и с его жизнью, если он свернет не туда. Если примет неверное решение здесь, в этой лаборатории. Лучше, наверное, начать с Джона Доу: мертвецы проблем не доставляют. Они ничего не хотят, не испытывают ни вожделения, ни голода, и, честно говоря, Луису не терпелось познакомиться с ними поближе.

5. Кто будет смеяться последним?

Звонок от курьера раздался в 9:42 – типичное «дин-дон», как в парикмахерской в которую ходила Шарлин. Она инстинктивно сделала то же, что и всегда: посмотрела на себя в зеркало. Стерла потекшую тушь туалетной бумагой как могла, но часть, видимо, впиталась в кожу. Кожа была серой, под глазами темнели круги. Такие лица Шарлин видела пять дней в неделю – в холодильниках и в мешках.

Из-за двери туалета донесся голос Луиса:

– Шарлин? Они здесь.

Ладно, бывало и хуже. Она ущипнула себя за щеки: один из приемов матери. Заплаканные глаза казались менее красными на фоне покрасневших щек. К тому же боль взбодрила Шарлин, как глоток виски. Она проглотила оставшиеся горячие слезы жалости, нацепила решительную улыбку и выскочила за дверь.

– Я тоже здесь, – объявила она.

Луис перестал расхаживать между третьим и четвертым столами. У него было серьезное, робкое выражение лица, он явно не был готов к скандалу в ночную смену. Шарлин возненавидела себя за провокацию.

– И снова привет, – сказал он. – Я сам справлюсь. Иди домой. С моей стороны было эгоистично дергать тебя так поздно.

– Нет.