Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц

— Во многих смыслах, о которых вы и не подозреваете, — говорит Ховард.

Острый голубой взгляд подчёркивает эти слова так, словно ставит восклицательный знак, и Безымянный отступает — с внезапным, глубоким уважением, будто у него с этим человеком есть история, выжженная на сердце, пусть даже стёртая из памяти.

— На следующей неделе — встреча с Тузом, — говорит Ховард. — Но сперва — главное.

— И что же главное?

— Ещё одно задание.

— Не «ещё одно». Не последнее. Просто следующее.

Ховард не даёт втянуть себя в спор.

— Те ясновидческие видения, о которых вы рассказывали нам в последние недели, — эта драгоценная страна в хватке кровавых фанатиков, — мы восприняли всерьёз. У нас есть основания полагать, что эти теракты были ранней работой людей трискелиона. Мы думаем, скоро они станут куда более дерзкими.

— Кто они? Кто стоит за трискелионом?

— Мы не знаем наверняка, кто наверху. Но мы выяснили, где чёрно-бело-красный символ впервые появился больше года назад — как декоративный мотив в определённых социальных кругах.

— В каких кругах? Кто?

— Туз объяснит. Сейчас собирают задание. Мы использовали программу распознавания символов — по принципу распознавания лиц — и прогнали через неё толпы на тысячах часов видео с мероприятий, на которых, как мы полагали, бывали эти люди. Большие частные вечеринки, экономические конференции и тому подобное; мероприятия, которые они считали надёжно защищёнными, где ожидали, что на видео не попадут. Но сейчас везде видео, и если оно где-то архивировано, мы до него доберёмся. Мы нашли многих — на них трискелион был либо украшением, либо элементом одежды.

Сдвигаясь вперёд на стуле, одновременно взвинченный и до глубины вымотанный, Безымянный говорит:

— Ховард, то, что я видел, выходит далеко за пределы того, что может сдержать наша маленькая операция. Концлагеря. Сотни мужчин, женщин и детей, которых косят из пулемётов и бросают в братскую могилу. Бесчисленные тела, плывущие по одному участку реки Арканзас. Нам нужно подключать серьёзные официальные структуры.

Взгляд Ховарда несёт в себе тихий ужас.

— С этим надо быть осторожнее, сынок. У нас есть список обычных гражданских, которые, похоже, отдали себя этому. Но среди тех, кого мы нашли на видео с трискелионом, есть и очень богатые люди. Два сенатора. Конгрессмен. Четыре губернатора. Директор ФБР.

Потрясённый этим, Безымянный говорит:

— Если у заговора уже столько щупалец, как мы вообще сможем разжать эту хватку?

Ховард отвечает холодно, решительно:

— Быстро узнать больше. Действовать. Вонзить кракену иглу в глаз — что бы ни потребовалось.

В поле зрения влетает дрон — жужжит, как гигантская мутировавшая оса, — и начинает кружить над двором, словно высматривает кого-нибудь, кого стоит ужалить. Может, им управляет служба безопасности курорта, а может, какой-нибудь хоббист со стороны, который суёт нос в чужие дела, потому что своих у него нет. Эта штука может даже принадлежать какому-нибудь государственному ведомству, которому поручено считать, сколько древесных крыс живёт в кронах пальм-фениксов.

Шансов, что он здесь из-за Безымянного и Ховарда или что на нём стоит мощный направленный микрофон, почти нет. И всё же они умолкают и наблюдают с интересом: дрон дважды облетает длинный двор. Когда он уходит над крышей западного крыла курорта — прямо в огненно-оранжевый шар дневного солнца, — возвращающаяся тишина кажется менее невинной, чем неподвижность до его появления.

— Завтра вы получите записанный инструктаж, — говорит Ховард. — Ваша роль в задании требует, чтобы на следующий день вы были в Калифорнии, а в дело вы вступаете двадцать второго. На этот раз задача иная: меньше физики, но куда более тревожная.

— И Туз способен это спланировать?

— Да.

— Вы уверены?

— Я вам никогда не лгал.

— Откуда мне это знать?

— Вы знаете это нутром. — Ховард поднимается с кресла и уходит с балкона.

Безымянный следует за ним в гостиную.

У входной двери номера Ховард говорит:

— Вам придётся быть беспощадным, даже жестоким. Просто помните то, что вы видели в тех видениях; помните, что это за люди и какой гадючник они сделают из страны, если им дать шанс.

3

Когда Ховард уходит, Безымянный остаётся один — в аромате роз и с вернувшимся воспоминанием о рушащемся мосте в тот залитый дождём день пять с половиной лет назад. В мысленном взоре он видит, как открывает дверь лимузина Mercedes и выходит под ливень. Впереди — другой, такой же лимузин; он смят и разорван, итог столкновений с двумя восемнадцатиколёсными фурами: стёкла выбиты, две двери, перекрученные, стоят распахнутыми, ещё две — вдавлены внутрь. Один из огромных грузовиков не успел затормозить и вместе с обрушившимся мостом ушёл в ущелье. Второй завис на краю того, что осталось от бокового пролёта: задняя часть прицепа — над бездной, водитель, карабкаясь, пытается выбраться из накренившейся кабины, пока тяжесть не потянула весь состав в развалины внизу. С дребезгом и шипением дождь выбивает дробь по асфальту, по разбросанным по нему машинам и грузовикам, по уцелевшим людям, которые в оцепенении выбираются из своих автомобилей. Лезвие за лезвием молния кромсает тучи, и мокрое полотно вспыхивает, как осколки огромного разбитого зеркала. Когда грохочет гром, ему кажется, что он идёт не с небес, а изнутри раздавленного Mercedes, к которому его тянет, — громче любого грома, который он когда-либо слышал, как рёв яростного, вращающегося вихря. На миг он думает: а не дух ли он, прикованный к лимузину, потому что его мёртвое тело лежит внутри, — но оглядывается и видит: его машина цела, ошеломлённый водитель выходит под дождь. Безымянный снова движется ко второму Mercedes, вспоминая каждый звук, каждый вид, каждое ощущение, запах — но не помня, почему он здесь и почему вышел под ливень. Вспышки молнии, ярче прежних, выжигают из дня все краски — и то, что остаётся от воспоминания, сгорает в белой вспышке.

Некоторое время он стоит, пошатываясь, в аромате роз. Потом идёт в спальню, открывает чемодан и достаёт предмет, найденный им в доме убийцы в Канзасе — человека, который закапывал собак и людей в ямах с падалью и теперь сам лежит в своей яме. Это лавальер: серебряная цепочка с подвеской из серебра — дюйм с половиной в диаметре. К подвеске припаяна тонко проработанная эмаль: чёрно-бело-красный трискелион. Когда он сжимает лавальер в кулаке, тот будто шевелится, как насекомое. По комнате нарастает рёв.