Не говори никому - Харлан Кобен

– Если вы знаете, где Бек…

– Садись, Лэнс, пока у меня от тебя голова не разболелась.

Все уселись. Димонте водрузил на стол ноги в ботинках из змеиной кожи. Кримштейн, улыбаясь все так же ослепительно, взяла их обеими руками и сбросила на пол.

– Мы собрались здесь, джентльмены, с одной целью: спасти вашу карьеру. Давайте же этим и займемся, согласны?

– Я требую объяснить…

– Ш-ш-ш, Лэнс. Говорю сейчас я. Твое дело – слушать и иногда повторять: «Да, мэм» или «Спасибо, мэм». В противном случае вы – конченые люди.

Лэнс метнул на нее злобный взгляд.

– Ты помогаешь виновному избежать правосудия, Эстер.

– Если бы я тебя не знала, Лэнс, то сказала бы, что ты выглядишь на редкость сексапильно, когда злишься. Итак, слушайте, дважды повторять не буду. Я делаю тебе одолжение, Фейн. Не хочу, чтобы ты выглядел полным идиотом. Нет, ты, конечно, идиот, это понятно, и тут уж ничего не поделаешь. Но если ты меня внимательно выслушаешь, то в разряд полных идиотов пока не перейдешь. Уловил? Прекрасно. Во-первых, я правильно поняла, что точное время смерти Ребекки уже установлено? Полночь плюс-минус полчаса? Я не ошибаюсь?

– И что из этого?

Эстер поглядела на Шону:

– Хочешь сказать сама?

– Нет, давай ты.

– Ведь это ты проделала львиную долю работы…

– Не тяни волынку, Кримштейн, – возмутился Фейн.

Дверь позади него отворилась, и секретарша Эстер внесла несколько листков бумаги и небольшую аудиокассету.

– Спасибо, Шерил.

– Не за что.

– Можешь идти домой. И завтра приходи попозже.

– Спасибо.

Шерил вышла. Кримштейн надела полукруглые очки и начала читать принесенные ей документы.

– Мне все это начинает надоедать, Эстер.

– Ты любишь собак, Лэнс?

– Кого?!

– Собак. Я сама не очень ими увлекаюсь, но эта… Шона, где у тебя фотография?

– Вот она.

Шона продемонстрировала всем присутствующим большую фотографию Хлои.

– Бородатый колли.

– Не правда ли, очень милая, Лэнс?

– С меня хватит.

Лэнс Фейн поднялся. Крински тоже. Димонте не тронулся с места.

– Вот сейчас ты уйдешь, – пообещала Кримштейн, – а собачка утопит всю твою карьеру в огромной луже.

– О чем ты, черт побери?

Эстер протянула Фейну два листка.

– Эта псина – доказательство того, что Бек никого не убивал. Прошлой ночью он был в «Кинко». Вошел туда с собакой. Вызвал небольшой переполох, как я понимаю. Вот тут – показания четырех свидетелей, независимо друг от друга опознавших Бека. Он воспользовался одним из компьютеров и занимал его, согласно счету, с четырех минут первого до двенадцати двадцати трех ночи.

– И ты хочешь, чтобы я принял это как алиби?

– Пока нет. Просто почитай. – Эстер ухмыльнулась. – Вот, ребята, копии для вас.

Кримштейн протянула копии Крински и Димонте. Крински скользнул глазами по строчкам и попросил разрешения воспользоваться телефоном.

– Конечно, – сказала Эстер. – Только если собираетесь говорить по межгороду, запишите на счет вашего ведомства. – Она сладенько улыбнулась. – Спасибо.

Фейн прочел документ, и лицо его посерело, как пепел.

– Думаешь о том, как бы передвинуть время смерти, да? – спросила Эстер. – Можешь попробовать. Только знаешь что? В ту ночь на мосту велись ремонтные работы. Бек бы просто не проехал.

Фейн в прямом смысле слова крякнул, а потом пробормотал что-то, рифмующееся со словом «щука».

Кримштейн ответила ему тихим «тс-с-с».

– Будет, будет, Лэнс. Тебе впору меня благодарить.

– Да за что же?

– Только представь, каким дураком я бы могла тебя выставить! Вообрази себя перед камерами: ты появляешься на сотнях экранов, готовый объявить об аресте опаснейшего преступника. На тебе твой лучший галстук, ты вещаешь, как нелегко хранить покой жителей большого города и скольких совместных усилий потребовала поимка ужасного убийцы. Хотя нет, ты, разумеется, присвоил бы всю славу себе. Щелкают вспышки. Ты улыбаешься и зовешь репортеров по именам, а в мыслях уже усаживаешься за большой дубовый стол в красивом кабинете. И тут – бах! – откуда ни возьмись, выскакиваю я с этим неожиданным алиби. Лэнс, о Лэнс, неужели ты не чувствуешь, что должен мне по гроб жизни?

Глаза Фейна метали молнии.

– На нем еще покушение на полицейского.

– Нет, Лэнс, нет. Подумай сам: ты, заместитель генерального прокурора округа, принял ошибочное решение. Спустил всех собак на невинного человека. И не просто на человека, а на детского врача, который работает с беднейшими слоями населения за невысокую зарплату, вместо того чтобы обслуживать зажиточных больных в богатых кварталах города.

Она откинулась назад, улыбаясь.

– Вот как было дело. В то время, пока десятки полицейских с оружием в руках прочесывали весь город, тратя, кстати, бог знает сколько денег налогоплательщиков, один из них, молодой, мускулистый и рьяный, накрыл жертву в пустынном переулке. И представь себе, начал избивать. Вокруг, повторяю, никого, поэтому юнец не щадил перепуганного беглеца. Что еще оставалось делать несчастному, затравленному доктору Дэвиду Беку, кроме как защитить себя?

– Никто на это не купится.

– Купится, Лэнс. Не хочу показаться нескромной, но кто умеет выкручиваться лучше, чем присутствующая здесь Э. Кримштейн? Кроме того, ты еще не слышал моих рассуждений о сходстве этого случая с историей Ричарда Джевелла,[22]или о чрезмерном рвении окружной прокуратуры, или о том, как ты со своими помощниками так хотел засадить несчастного Дэвида Бека, спасителя бедных детей, что приказал подкинуть улики в его жилище.

– Подкинуть?

Казалось, Фейна с минуты на минуту хватит удар.

– Ты в своем уме, Эстер?

– Подумай, Лэнс: мы знаем, что доктор Бек не мог убить Ребекку Шейес. У нас полностью доказанное алиби, показания четырех – и мы накопаем больше – независимых, неподкупленных свидетелей. Тогда как улики попали в дом? Ваша работа, мистер Фейн. И ваших головорезов. Если я возьмусь за дело всерьез, Марк Фурман[23]будет выглядеть Махатмой Ганди по сравнению с тобой.