Сорок третий номер... - Дмитрий Герасимов

Он уже стал заваливаться на бок, улыбаясь израненными губами своему близкому спасению, как вдруг чем-то шершавым и твердым обожгло руки, в тот же миг доска наехала на них сверху и прижала к песку. Голота перевернулся на спину, попытался освободиться от деревянной ноши, но не смог. Он так и лежал, обнявшись с крышкой ящика, ловя угасающим сознанием мерцание звезд, и последнее, что он увидел, прежде чем окончательно провалиться в забытье, было склонившееся над ним знакомое лицо с прекрасными, печальными глазами.

Волшебные, озорные зайчики, перемигиваясь, скакали по аккуратно сколоченным доскам. Они догоняли друг друга, менялись местами и снова устремлялись в веселую погоню. Досочки были ровные, ладно выструганные, и смешные зайцы легко прыгали по ним с одной на другую, а потом кружили в сумасшедшем хороводе, как солнечные искры на размешанной в стакане воде.

Андрей наблюдал за ними, не мигая и ни о чем не думая. Минуту назад он открыл глаза и теперь боялся спугнуть этих чудесных зайчиков на деревянном потолке. Он не спросил себя, на каком свете находится, не пытался ничего вспоминать и анализировать. Ему просто было хорошо. Так хорошо, как не было, наверное, с самого детства. Казалось, стоит только пошевелиться, вздохнуть, задуматься – и сказка закончится. Исчезнут безвозвратно милые зайчики, сгниют и рассыпятся в прах аккуратные досочки, а их место займет жестокая каменная пустыня или бескрайняя гладь черной воды.

Неожиданно лязгнула печная заслонка. Зайцы бросились врассыпную, а на потолок выплеснулся плотный, дрожащий свет. Голота вышел из оцепенения и часто заморгал. Он облизал пересохшие губы, пошевелил пальцами, согнул ноги в коленях и обнаружил, что лежит совершенно голый под теплым ватным одеялом на чем-то мягком и пружинистом. И, что самое удивительное, у него раскованы руки! Андрей сделал попытку вынуть их из-под одеяла, но почему-то не смог. У него закружилась голова, в горле что-то булькнуло, и во рту стало горько.

– Слава богу, очнулся! – услышал он мягкий женский голос и скосил глаза в сторону, чтобы разглядеть говорившую, но увидел лишь краешек добротной финской печки и придвинутый к окну стол, накрытый кружевной полинялой скатертью. За легкими белоснежными занавесками угадывался цветочный горшок с торчащими прутиками, отраженный в стекле ночного окна.

Женщина, вероятно, подбрасывала в печку дрова, сидя на корточках, и находилась для Голоты вне зоны видимости. Зато он определил, что находится в избяной светелке, прибранной и по-деревенски уютной. За столом, скорее всего, вот-вот собирались чаевничать, потому что на скатерти остались нетронутыми чашка с блюдцем, пузатый чайник на подставке, розетка с вареньем и плетеная посудина с нарезанным хлебом.

– Где я? – хотел спросить Андрей, но из горла вырвался только хриплый стон.

– Ну что, сердешный? Тяжко тебе пришлось… – Женщина захлопнула печную заслонку, подошла к кровати и склонилась над Голотой. – С третьего дня без памяти. Если бы не Игор…

Андрей, который уже собрался закрыть глаза и снова провалиться в тяжелую полудрему, неожиданно вздрогнул и вытаращился на свою участливую собеседницу, хватая ртом воздух. Это лицо он мог бы нарисовать в памяти с точностью в любое время дня и ночи. Потому что знал наизусть каждую его черточку, каждую клеточку, каждый штрих. Потому что не было для него ничего знакомее и роднее этого милого образа вот уже полтора десятка лет.

– Игор и тащить тебя помог, – продолжала женщина, поправляя одеяло, – и наручники сподобился как-то расстегнуть. Уж руки совсем затекли. Еще малость – и гангрена…

Голота слушал ее потрясенно и растерянно. Даже самые невероятные, самые причудливые повороты судьбы не могли его подготовить к такой удивительной, мистической встрече. Прекрасные, печальные глаза, которые он принял там, на берегу, за игру угасающего сознания, теперь смотрели на него явственно, с неподдельным, живым участием и состраданием.

Женщина ласково провела рукой по его щеке.

– Набедокурил, поди, немало… Ну, не бойся, все позади… Позади…

Андрей прерывисто вздохнул. Будто всхлипнул. Его веки потяжелели и сомкнулись.

Он проснулся вновь, когда за белоснежными занавесками вовсю плескался день. На этот раз ему удалось высвободить руки из-под одеяла. Он поднес их к лицу и долго, удивленно рассматривал, будто знакомясь заново. Пальцы припухли и были бордового цвета, а ладони шершавились ошметками слезающей кожи. Голота провел рукой по подбородку и обнаружил, что зарос густой многодневной щетиной. Упершись локтями в кровать, он тяжело продвинулся вверх по подушке и, найдя удобное положение, огляделся по сторонам.

В свете дня комната выглядела по-другому – просторнее и шире. Еще вчера казавшиеся придуманными, ненастоящими, таинственными предметы и вещи теперь обрели прозаические, обыденные черты, но, в сравнении с жуткими атрибутами каменного острова, все равно оставались сказочными. В углу Андрей разглядел нехитрый домашний инвентарь: метлу, два ухвата и кочергу. Рядом, стиснув зубы-заслонки, едва слышно постанывала печка, вросшая в стену у самой входной двери. На столе пологой белоснежной горкой возвышалось накрытое полотенцем блюдо и озорно сверкал пустой граненый стакан. В небольшом пространстве между окнами небрежно прислонился к стене дубовый сервант. Единственная в комнате кровать, на которой лежал Голота, была зажата в угол огромным, неуклюжим комодом, а в изголовье – самодельной тумбочкой с резными, аляповатыми узорами на боку. На тумбочке Андрей обнаружил целый аптекарский набор: стеклянный шприц в ванночке, спринцовку, тампоны для примочек, баночку с рецептурным язычком и бутылку водки за 3 р. 52 коп.

Голота взял ее, взвесил на ладони, поболтал и водрузил на место. Забавно, но почему-то именно эта бутылка водки из всех вещей в комнате выглядела самой правдоподобной. Она словно привязывала сознание к реальности, помогала поверить, что все происходящее – явь, и новое неожиданное спасение – не сон.

Андрей сделал над собой усилие и сел в кровати, опустив ноги на пол. В глазах медленно поплыли круги, а к горлу подступила дурнота. От душной, мучительной слабости бросало в пот. Он застонал и опять опрокинулся на подушку.

С гобелена, висящего на стене возле кровати, два красавца-оленя удивленно и испуганно смотрели на Голоту, не понимая, как здесь оказался чужак. Андрей и сам был не в состоянии ответить на этот вопрос. Но главное – он никак мне мог представить, каким таким чудом рядом с ним возникла женщина, в существование которой он даже верить не смел? Или она ему вновь померещилась? Веста столько раз приходила во сне, столько раз говорила с ним, улыбаясь своими прекрасными глазами, что Андрей был готов принять продолжение сна за реальность.

Однако и светелка, и печь, и стакан на столе, и эта пружинисто-мягкая кровать, и, уж тем более, бутылка водки на тумбочке не похожи на бред. Они вполне материальны – зримы и осязаемы. Но вот женщина с таким знакомым и родным лицом, средоточие мыслей и мечтаний Голоты, могла быть лишь плодом его больного воображения…