Венецианский эликсир - Мишель Ловрик

Госпожа Хаггэрдун заметила по этому поводу:

— Остаются только избранные.

Лондон и Венеция, январь 1786 года

1

Твердое средство для чихания

Берем конфекцио хамеч, порошковый вьюнок, всего по две драхмы; эуфорбиум, шестнадцать гран; все перемешиваем до консистенции пасты, которую катаем в шарики и засовываем в ноздри на час, прикрывая нос шарфом.

Я все еще думала, что делать, когда прибыла в Лондон.

Я сопротивлялась сильному желанию броситься в объятия любимого. Поскольку в таком случае Валентин Грейтрейкс, сам того не желая, приведет моих преследователей прямо ко мне. Они знали о нашей связи. Первым делом они будут искать меня в его постели, с ужасными последствиями для нас обоих. Нет, нужно было подождать, чтобы мой след остыл, позволить Маззиолини приехать в Лондон, перевернуть его вверх дном, признать, что меня здесь нет, и убраться восвояси. Только тогда я могла идти к любимому.

Обратное путешествие в Лондон почти полностью лишило меня средств. Мои хозяева никогда не давали мне много наличности, желая предотвратить побег, который я все-таки совершила. Теперь я вынуждена была питаться одной росой, если только мне не удастся найти способ заработать.

Как я должна была зарабатывать все это время? Работа в театре была небезопасна, поскольку меня преследовал Маззиолини. Я не умела готовить, мыть или шить. У меня не было ни умения, ни желания зарабатывать подобным способом. Я не хотела загрязнить себя покорностью этих занятий, поскольку в противном случае мое лицо всегда носило бы отпечаток этих ремесел.

Я решила залечь к югу от реки, где все было дешевле. В некотором смысле мне было приятно находиться поблизости от того места, где Валентин занимался своими делами. Никто из его коллег, не считая Диззома, не узнал бы меня. Диззом редко покидал склад. Я могла спокойно ходить по тем улицам, опасаясь столкнуться лишь с возлюбленным. Я была всегда начеку, потому успела бы спрятаться, завидев его первой. Он же думал, что я в Венеции, потому ему не было нужды присматриваться к женщинам на улицах.

Я завела знакомство с одним кучером с помощью лести и показной беспомощности. Он посоветовал мне чистое место в одном из закоулков возле Лондонского моста, где его двоюродный брат держал пансион. Я сообщила, что я итальянка, трагически лишившаяся мужа во время заграничной поездки, и что я ожидаю перевод значительных сумм, причитающихся мне от состояния моего английского мужа. Между тем я сказала кучеру, а потом и его брату, что собираюсь пожить в крайней скромности и уединении.

Я добавила:

— Поскольку я сейчас нахожусь в стесненных материальных обстоятельствах, полагаю, что неразумно было бы жить на широкую ногу.

Хитрая хозяйка пансиона поглядела на мои дорогие одежды с удовлетворением. Я поняла, о чем она думает. Даже если моя история окажется ложью, моя одежда покроет расходы.

Я уселась на кровать. Простыни воняли дешевым мылом. Проспав несколько часов, я проснулась, и хозяйка подала мне какую-то серую кашу, которая, как она, вероятно, считала, подходит для недавно овдовевших женщин. По всей видимости, она планировала использовать мое горе, чтобы кормить меня самой дешевой едой.

Я одолела немного этой каши под ее зорким присмотром и объявила, что насытилась и теперь желаю немного погулять.

— После стольких дней и ночей, проведенных у одра умирающего мужа, мне кажется, прошли целые месяцы с тех пор, как я была на свежем воздухе.

Ее лицо искривила усмешка, и я поняла почему. Воздух Бенксайда едва ли можно было назвать свежим. Сюда лучше было бы приезжать с пахучими пастилками, засунутыми в ноздри, и шарфом, повязанным на лицо. Бенксайд вонял. Кожевни пахли мочой, пивоварни отрыжкой, а небо было затянуто летучими частичками сажи со стекольных заводов. Кучер предупредил меня, что здесь нет ни одного приличного заведения вроде кондитерской Моранди на Плейхаус-ярд. Подобные места можно было найти лишь в зажиточных северных районах города.

Сделав вид, что нервничаю, я спросила хозяйку:

— Безопасно ли даме из хорошей семьи ходить по этим местам без сопровождения?

Она не поверила мне, но решила подыграть.

— Никто не обидит вас, мадам, — резко ответила она.

На всякий случай я надела шляпку с вуалью и отправилась к Темзе. Как любой житель Венеции, я всегда точно знала, в какой стороне находится ближайшая река. Там воздух был полон запахов и шумов разномастных торговцев. Англичане, которые, как известно, любят свои фрукты, толпились возле прилавков, активно покупая яблоки и груши.

Я шла быстро, будто бы у меня была цель. Я надеялась, что мои мозги прочистятся, поскольку мысли уже начали бегать по кругу, словно колеса карет, которые провезли меня через всю Европу. В те моменты одиночества, когда в толпе меня со всех сторон толкали незнакомцы, мой разум дразнил меня образом улыбающегося Валентина Грейтрейкса. Я не смогла сдержаться и прошла по Стоуни-стрит мимо его склада, низко опустив голову. Как легко было бы войти в те ворота и попросить убежища. И как опасно.

В конце Стоуни-стрит я повернула налево, прошла в арку и попала на Клинк-стрит, где обошла покрытые черепицей дома, бараки и развалины старой тюрьмы. Дальше началась обширная территория, занятая, как подсказал мне нос, пивоварней. В ушах стоял беспрестанный шум от мешков с солодом и хмелем, которые скидывали с телег на мостовую. Справа, через просветы между домами, я заметила серую гладь воды. Ступеньки и пристань вели прямо к Темзе. Я прошла мимо скромных лавок торговцев слоновой костью и покрытых черной пылью лавок торговцев углем. Мимо меня пробегали одетые в рваные тряпки дети, шлепая босыми ногами по вонючим желтым лужам. По их крикам и визгу можно было сказать наверняка, что все они в той или иной степени больны чахоткой. Все это очень мало напоминало мое бывшее место жительства в Сохо. Но я не чувствовала отвращения. Скорее, наоборот. Царящее вокруг оживление напоминало мне о моей прежней жизни в Венеции.

На мгновение мне показалось, что я заметила любимого. Возможно, мои глаза просто увидели то, чего я хотела больше всего на свете. Я вздрогнула, словно в мою кожу одновременно воткнулась сотня булавок. Я прижалась спиной к стене и отвернулась. Но это был не он. Это был какой-то мужчина его роста, одетый в камзол, вышитый зелеными и желтыми цветами.

Я обнаружила «Якорь», прибежище, о котором слышала столько хорошего! Валентин, давясь одним из моих изысканных супов-пюре, однажды заявил, что в «Якоре» готовят лучшую баранью отбивную во всем христианском мире, а в шкафах спрятаны выходы в самые нужные потайные лестничные колодцы Бенксайда. Заметив мое недоумение при упоминании тайных лестниц, он снова принялся с жаром расхваливать тамошнюю баранину.

— Приготовлена очень просто, — заметил он, печально глядя на очередной шедевр кулинарии, который я поставила перед ним. — Ничего, кроме мяса, поджаренного в масле.

Действительно, запах пережаренного и жирного мяса плотным облаком выходил из распахнутой двери. Мимосина заметила, что торговля в этом заведении идет довольно бойко. Столы были уставлены деревянными тарелками и зелеными глиняными горшочками, в которые посетители с разной степенью точности швыряли обглоданные кости. Скатерти выглядели так, словно на них недавно окотилась кошка. Однако это нисколько не трогало посетителей, которые в основном принадлежали к низшим сословиям. Они приходили сюда залить горе вином и посмотреть с отвисшей челюстью на собратьев, поглощающих такие ужасы, как едва ощипанного и пожаренного голубя, завернутого в тесто, или жаворонков на вертеле.