Леденцы со вкусом крови - Дэниел Краус

Тот, что посмелее, уставился на Джеймса, потом – на Реджи и, по-моему, хотел что-то сказать. Но тут их окрикнул отец, и они, радостные и сердитые, развернулись и заторопились в родной пикап.

Было шумно: стучал молоток, орали мужики, чихал двигатель, пробивалась сквозь щели радиоприемника музыка, а когда в окно машины влетали скомканные долларовые купюры, люди негромко шутили и смеялись. Но Джеймса это не касалось никак. Он глянул на свою машину.

– Ладно, не мое дело. – Реджи прокашлялся. – Заправить?

– Нет, – сказал Джеймс. – Я сам.

Реджи отмахнулся от него, сделал несколько быстрых шагов и встал рядом, воняя маслом и потом. Потянулся было к ручке насоса… Джеймс хотел успеть раньше, и в итоге они стукнулись кулаками – в памяти сразу всплыло, как преодолевали страх в домике на дереве, вспомнились кладбищенская грязь, лезвия ножей, всякие ужасы. Наконец пришел кайф, и Джеймсу захотелось еще, у него зачесались руки, он испытал трепет с привкусом грязи и крови.

– Отвали, – буркнул Реджи и оттолкнул Джеймса плечом. Эти плечи, этот голос, эти блестящие глаза… Джеймсу пришлось взглянуть на себя и вспомнить, что ему не двенадцать и сейчас не то лето, ознаменовавшееся гибелью слишком многих. Реджи больше не может им помыкать. Напротив, Джеймс смотрел на свою чистую рубашку, свои новые брюки, туфли, которые не протянут и дня на подобной работе. Он мельком взглянул на Реджи, который сунул пистолет в бак и запустил насос: вух, вух, вух. Реджи, похоже, был выбит из колеи – тоже, видимо, вспомнил картины из прошлого: как подсаживали друг друга на заборы, как разбивали носы, как набивали синяки.

И это столкновение кулаками – и не только – предвидели оба.

– Ты Вилли в последнее время не навещал? – нанес первый удар Реджи.

Джеймс боялся этих ужасных слов, но в то же время жаждал их услышать. Он не хотел думать о том лете, он на долгие годы изгнал его из своих мыслей и в итоге сбегал из города. Забавно, но он был уверен, что Реджи сам не хочет все это ворошить. Но Джеймсу нужно было закончить этот бой, а первый удар можно нанести только один раз.

– Уже очень давно, – соврал Джеймс. Он стоял так близко, что чувствовал жар, исходящий от Реджи. – А ты?

Реджи фыркнул.

– Мужик, у меня больше нет на это времени. Из всех, кого я знал, он далеко не самый интересный. – Он моргнул, готовясь к новому удару. – Помнишь, он вечно повторял разную странную хрень?

– Конечно.

– А домик на дереве? У меня до сих пор все ноги в шрамах.

– У меня тоже.

– А Монстра помнишь?

Джеймс почувствовал, как у него сжались кулаки. Взгляд Реджи на миг юркнул вниз. Бак понемногу наполнялся: вух, вух, вух. У Реджи за спиной из гаража выскользнула машина, к соседним колонкам с грохотом подкатил еще один грузовик. Вух, вух, вух. Реджи видел, наверное, по десять грузовиков на дню, и Джеймс понимал, что один из них вполне мог быть тем самым. Тем, который убил их лето, а может, убил и их самих: Джеймса, Реджи и Вилли. Сердце билось: вух, вух, вух.

Реджи, как и всегда, знал, о чем думает Джеймс. Он понизил голос, закрыл глаза и провел добивающий:

– А помнишь… грузовик?

Прошлое

Мерзкие остатки мяса

Вилли Ван Аллену оторвало руку. Сбивший его серебристый грузовик с урчанием унесся прочь, подняв, можно даже сказать, освежающий ветерок. Парень лежал в облаке выхлопного газа с отсутствующим, белым, как пена, лицом.

Руку Вилли, точнее, то, что от нее осталось, вдавило в землю, и она стала частью старой дороги, смешавшись с камнями, букашками, банками из-под пива и травой. Была кровь, но она смешалась с грязью и слякотью. Была и кость, но она утонула в грязи, как корни дерева.

Левую руку ему оторвало, но плечо осталось на месте: плечо, загоревшее на многочисленных матчах по «мусорболу» – бейсболу, в который они играли на мусор-поле. Стенами там служили ржавые «форд» и «шевроле» слева и давно заброшенные дома справа и с боков. По-настоящему серьезная игра должна была состояться летом, через восемь недель, но от нетерпения мальчики ходили на поле уже сейчас, когда изо рта валил пар, а во время пробежек пробирал морозец. Вилли был слишком низеньким, слишком мелким, чтобы играть как следует, но им было все равно: за ними наблюдали только пустые квадратные глаза тех заброшек.

Но больше ему, пожалуй, было не до лета и не до мусорбола. Вилли оторвало левую руку. Плечо распухло: видимо, тяжелая шина грузовика вдавила в него мышцу из руки, как зубную пасту из тюбика. Вилли не мог пошевелиться, но чувствовал, как утрамбованный ком плоти у него в плече пульсировал с каждым ударом сердца.

Вилли лежал на дороге без руки, пытаясь вспомнить, что случилось. Он шел домой с поля, очень спешил, потому что завтра в школу, а до лета еще целых восемь недель. С ним были Реджи Филдер, Джеймс Уол и тот хулиган Мэл Герман. На окраине парка его, Вилли, должен был подобрать папа, но он так и не приехал. Начало смеркаться. Джеймс какое-то время оставался с ним, но потом ушел и он. Наконец Вилли отправился в долгий путь домой на своих двоих. Приближение серебристого грузовика прошло мимо его внимания. Он весь был сосредоточен на мысли: «Как папа мог обо мне забыть?» Зато он помнил, как отошел на обочину, чтобы пропустить этот грузовик.

Теперь же теплый свет апрельского заката приклеил его к гудрону клеем из его собственной крови, натекшей на асфальт. Футболка заскорузла. Не было слышно ни звука, но Вилли померещилось тихое шипение.

Он начал приходить в себя. И моргнул, глядя в кроваво-красное небо. В траве вокруг шумели букашки. Он медленно позволил себе повернуть голову, пока не почувствовал теплой щекой земную твердь.

И он увидел свою левую руку. Она была во-о-он там, очень-очень далеко. Он попытался пошевелить пальцами, и они пошевелились. Но это, наверное, был ветер, потому что рука лежала отдельно от тела.

Вилли пришел в себя, и в тело тут же вонзились холодные иглы: в лоб, в позвоночник, в перепонку между большим и указательным пальцами. Плечу досталось больше всего. Оно адски болело и чесалось. А еще у него на затылке было что-то клейкое. Вилли внушил себе, что это жвачка. Мэл Герман не раз кидался в него жвачкой, и у мамы Вилли уходило больше часа на то, чтобы соскрести ее