Рассвет - Дэниел Краус

нему спиной. Обхватил руками картотечный шкаф высотой ему где-то по пояс, прикинул его вес и начал подтаскивать к двери диспетчерской. Это была самая тяжелая физическая работа, которую он выполнял за последние годы. Бейсман напряг спину и почувствовал, как заныли мышцы вдоль позвоночника. Подавив болезненный всхлип, он продолжил толкать. Как только шкаф заблокировал дверь, Бейсман, пошатываясь, обернулся и увидел, как Ли и Фесслер смотрят на него.

– Фесслер, – тяжело дыша, проговорил Бейсман, – что бы из наших разговоров ты здесь ни услышал, ты это забудешь, понял? Расскажешь жене, детям, собаке, Санта-Клаусу – я найду тебя, воткну зубочистки в твои глазные яблоки и подам их под видом шведских фрикаделек.

Фесслер выглядел так, словно уловил суть происходящего, и, к его чести, воспринял это философски.

– У меня ужасная память, мистер Бейсман, – смиренно сказал он. – Все так быстро вылетает из головы.

Ли, казалось, парализовало от негодования. Он тряс пальцем над картотекой, пока не смог выплюнуть единственное бредовое обвинение:

– Это пожароопасно!

Бейсман указал на монитор.

– Весь мир в огне, Ли.

Репортаж Джоани Эббот подошел к своему мрачному завершению – Джоани выглядела совсем измученной на детской площадке, окруженной полицейской лентой. У Фесслера не было другого выбора, кроме как переключиться на Чака. Они втроем наблюдали, как Чак увидел красный свет камеры 2 и поднял лицо. Леденящее душу зрелище: худший импровизатор в их деле в эфире, причем без подстраховки в виде телесуфлера, сценария или режиссера. Ли надел наушники и нажал кнопку микрофона.

– Приготовьтесь, – сказал Фесслер. – Я работаю над перехватом «Канала 5».

Из динамиков диспетчерской донесся надтреснутый голос Чака Корсо:

– Мы… Мы…

Ли сделал паузу. Увидев отчаяние в глазах Личика, Бейсман подумал, не устроил ли он только что еще один «выстрел Янски». У Чака под столом не было пистолета, но там мог оказаться стакан, который тот мог разбить, а потом осколком перерезать себе горло. Ли и Фесслер, должно быть, думали о том же, а также о том, кто ломился в забаррикадированную картотечным шкафом дверь. Это точно будет полный…

Взгляд Чака прояснился. Он выпрямил спину.

– У нас прямая трансляция брифинга из Белого дома, – сказал он, – «Канал 8».

Бейсман видел, как Фесслер посмотрел на монитор «Канала 8» и узнал зал совещаний в Белом доме.

– Черт, – прохрипел Фесслер.

– Что это? – спросил Ли. – Что это за чертовщина, Бейсман?

– Включай, Фесслер, – сказал Бейсман.

– Не включай! – крикнул Ли. – Это приказ!

– «Канал 8», пожалуйста, – повторил Чак.

Фесслер бросил на Бейсмана встревоженный взгляд.

– Сделай вид, что ошибся, – подсказал Бейсман, – нажми не туда.

– Не надо! – закричал Ли, вскакивая со стула, явно намереваясь остановить Фесслера. Только он забыл про свои наушники; кабель туго натянулся и мешал ему, как собаке поводок. За те две секунды, что потребовались, чтобы вырвать штекер, Бейсман преодолел расстояние и нанес такой удар, какого не наносил со времен Чикаго, когда не проходило и полугода, чтобы он не защищался от нападок пьяного расиста.

Удар пришелся точно в цель, угодив Ли по рту. За влажным щелчком выбитого с корнем зуба последовало «кап-кап» крови. Голова Ли мотнулась в сторону, а колени двумя якорями грохнулись на кафель.

Боль пришла мгновенно. Бейсман поднял кулак – он был левшой – и обнаружил кроваво-красную ямку между первой и второй костяшками. Один из зубов Ли заставил его заплатить за этот удар. Кровь сперва застыла в ямке, словно стесняясь, а затем хлынула наружу, прочертив на полу короткую красную полосу – очередную цветную полоску. Бейсман сунул окровавленный кулак под мышку и повернулся к Фесслеру.

– Ты слышал, что он сказал. «Канал 8».

Напряжение, внезапная травма – все смешалось. Через минуту Бейсман обнаружил, что сидит в кресле Ли, и он совершенно не помнил эту минуту. Он попытался восстановить ее. Развязал галстук одной рукой и неловко замотал им неудачно расположенную рану. Сморгнул черные звездочки перед глазами и увидел на мониторе видеозапись из Белого дома, транслируемую в прямом эфире. Но это было не самое странное. В оцепенении Бейсман, казалось, видел со стороны, как сам смотрит видео. Наблюдал, как его смотрит Фесслер. И Чак. И вообще весь персонал WWN. Бейсман наблюдал, как видео смотрят все, и, несмотря на головокружение, в нем крепло чувство, о котором он уже и забыл, – гордость.

Мы переносимся на брифинг, к пресс-секретарю Тэмми Шелленбаргер. Она одета в свой обычный костюм лавандового цвета и стоит за трибуной. Все вроде в порядке, но мы замечаем, как глубоко ее ногти впились в дерево. Даже на «дрожащем» видео с низким разрешением видно, как побелели костяшки ее пальцев. Эта работа приносит кучу стресса, мы-то знаем. Обама сменил трех пресс-секретарей, Джордж Вашингтон измотал четырех, Клинтон – пятерых. Мы бы поддались искушению и поверили, что все в порядке, если бы не странная слизь, размазанная по эмблеме Белого дома. Похожа на йогурт, а может, и на смузи. Должно быть, кто-то его туда бросил, а значит, все далеко не в порядке.

Камера вращается, тот, кто ей управляет, передвигается. Мы видим ткань сбоку кадра. Неужели камера спрятана под пальто? Неужели самая важная пресс-конференция нашего времени транслируется с помощью глупейшей уловки начинающих частных сыщиков? На секунду нас ослепляет ряд прожекторов. В глубине комнаты мы видим осиротевшие штативы. Мы не знаем, как поступает сигнал с камер, но конференц-зал напичкан передатчиками, и, если Белый дом сегодня проявил небрежность в учете, их нельзя винить. Это очень важный день, который, говоря возвышенно, может печально войти в историю.

Камера направляется в центр зала. В конференц-зале Джеймса С. Брэди семь рядов кресел, каждый из которых шириной в семь стульев. Обычно все они заполнены, а в проходах и в задних рядах толпится с десяток других репортеров. Толпа неоднородна. Группа репортеров вскочила на ноги и в ярости налегает на кафедру Шелленбаргер; еще одна группа застыла у двери, как будто больше всего на свете хочет уйти; некоторые бродят, комкая в кулаках листки бумаги. Репортер из Bloomberg – первый человек, которого мы отчетливо слышим.

Bloomberg: Верните мне телефон! Я хочу, чтобы мне вернули мой телефон!

Шелленбаргер, ледяная статуя по прозвищу Снежная королева, сегодня не так холодна. Она вытирает пот с лица. Она выглядит ужасно, как и все прочие. Репортеры щеголяют в одежде, которая в любой другой день могла бы стать поводом для шуток о дресс-коде на вечернем телевидении. Журналист The Washington Post в футболке. Politico в кроссовках. Al Jazeera в кроксах.

Шелленбаргер: Вы все получите гаджеты обратно, когда…

ABC: Мы можем