Клетка из слов - Катриона Уорд

сетями одной рукой. Но, может, такой проблемы не возникнет. Может, я пойду в тюрьму.

– Ты же не знал, правда? – выпаливаю я. И вновь вижу перед собой глаза Элтона Пеллетье, когда он поднял с земли тот платочек: теплые, голубые. Слышу его голос: «Печенье с раздавленными мухами».

– Я не могу об этом говорить, – отвечает Нат. – Не спрашивай меня ни о чем. – В уголках его глаз блестят слезы. – Я лучше умру, чем пойду в тюрьму. Все время в четырех стенах, все время под замком, ни моря, ни неба. Как здесь, только хуже. – Нат закрывает глаза со смертельной усталостью и поворачивается к стене. – Мне всегда казалось, что довольно странно рассказывать все эти истории, как он оглушает тюленей и тащит их на акульей снасти. – Он начинает плакать. – Отец говорил мне никогда не спускаться в подвал, Уайлдер! Говорил, что это небезопасно.

Я вспоминаю, какой маленький у них дом. И подвал совсем неглубокий. Думаю, насколько там хорошая слышимость, даже несмотря на завешанные кровавыми коврами стены.

– Он говорил тебе, что та пещера особенная.

– Я не понял почему. Отец сказал, что это место для размышлений.

– Мы плавали прямо над ними, – выдыхаю я и представляю себе эту гирлянду из бочек, соединенных цепью глубоко под водой.

Нат тихо стонет. У меня к нему столько вопросов, но все они ужасны. Я представляю, как он пробирается в наш Свистящий коттедж и, затаив дыхание, берет с тумбочки запонки моего отца, пока все спят. Так это было? И почему их нашли со всеми этими детскими вещами?

Я резко вскакиваю и начинаю пятиться назад, опрокинув стул.

– Подожди, Уайлдер! – кричит Нат. – Вернись! Мне нужно тебе кое-что сказать!

Я бегу по застланному линолеумом коридору.

Иногда, прежде чем провалиться в сон, я все еще слышу его – голос моего друга, который умоляет вернуться. Я не могу перестать думать о том, что же он хотел тогда сказать. Наверное, мне лучше не знать.

Я скрючиваюсь на тротуаре возле раздвижных дверей маленькой неотложки Кастина. Сердце расширяется и сокращается, становясь то слишком большим, то слишком маленьким для моей грудной клетки. Я задыхаюсь. Боль волнами прокатывается по ребрам. Я понимаю, что умираю.

Кто-то хватает меня за бицепс и распрямляет.

– Дыши, – говорит Харпер. – Блин, просто дыши, ладно? – Она достает что-то из бумажного пакета и отдает его мне. – Вот. Попробуй. Я видела такое по телевизору. – Я бессмысленно комкаю пакет в руках. – Нужно в него дышать, – раздраженно объясняет она, пока я с ним вожусь. Сжалившись, Харпер подносит пакет к моему рту. – Вот. Вдох, выдох, вдох, выдох. Только медленно. Хорошо?

Я делаю как она велит, и каким-то волшебным образом это помогает.

– Я не знаю, что со мной, – говорю я, когда все вроде бы проходит.

– У тебя паническая атака, – объясняет она, поджигая сигарету. – У меня тоже было несколько за последние пару недель. – Харпер глубоко затягивается, и женщина, вышедшая из дверей больницы, хмурится и неодобрительно на нас смотрит, отмахиваясь от дыма.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– На самом деле ты все испортил, – внезапно выдает Харпер. – Все было нормально, пока ты не приехал. Под контролем.

Меня снова трясет, на этот раз от злости. Меня охватывает липкая ярость.

– То, о чем сказала Бетти в тот день… ты об этом знала? Ты, блин, знала об этой хрени за плинтусом? Про фотографии?

– Как ты можешь такое спрашивать? – Она прислоняется спиной к выцветшей кирпичной стене неотложки. – Не знала.

– Но подозревала. – Вижу, что ей неприятно, но я слишком зол, и мне нужно кого-то в этом обвинить.

– Может быть. – Она начинает плакать, и я чувствую себя сволочью.

– Извини, – шепчу я.

– Нам нужно держаться вместе, Уайлдер.

У меня совершенно пропадает чувство реальности, и я прислоняюсь к стене рядом с ней. Мы оба сползаем вниз и садимся на теплый тротуар. Харпер кусает губы.

– Я не знала. Но были всякие странные мелочи. Нату иногда нельзя было возвращаться домой по ночам. Он завел кучу тайников с одеялами, пивом и едой, чтобы оставаться спать в горах. Однажды я проснулась рано утром и обнаружила его спящим у себя на пороге. – Харпер улыбается сквозь слезы. – Я подумала, это романтично, но, возможно, просто шел дождь. Ему это как будто казалось нормальным. «Отцу нужно личное пространство», – только и говорил Нат по этому поводу.

– А полароидные снимки с детьми? Их делал Нат?

– Убийца Элтон. Так что фотографии, видимо, тоже его.

– Похоже, это две разные истории. Фотографии детей и убийства. Копы так думают, – добавляю я. – Там один стоит, рядом с его палатой.

Харпер качает головой:

– Просто заткнись, Уайлдер.

– Та история, которую ты рассказывала: про голубые огни, про монстра…

– Просто байка. Мы постоянно их придумываем.

– Но Нат знал, что она была там, Харпер. «Папа показал мне эту пещеру, когда я был совсем маленьким».

– Да, он был маленьким, Уайлдер. Он был маленьким, когда убили ту женщину.

– Я понимаю, что он не мог сделать… этого.

– Тебе должно быть его жаль. Его воспитал такой…

– И как это могло на него повлиять? Такое воспитание? Может, Элтон, я не знаю, выращивал себе замену.

Харпер тушит сигарету, берет меня за ворот майки и притягивает к себе. У меня сразу проносится совершенно безумная мысль: сейчас она меня поцелует.

Но вместо этого она шипит сквозь зубы:

– Все совсем не так, Уайлдер. Ты же не будешь никому пересказывать эту хрень, правда?

– Нет, – отвечаю я. У меня сводит желудок.

– Ладно, помни об этом. – Она вздыхает. – Прощай. Не думаю, что мы увидимся снова. – И тут Харпер действительно целует меня – легко, в щеку. – Ты милый мальчик. Только странный. – Она забирает у меня бумажный пакет и снова в него что-то кладет. Луч полуденного солнца падает на блестящую фольгу. Что-то для Ната. Какая-то вкусняшка, – рассеянно думаю я, пока еще не осмыслив ее слова.

– В каком смысле?