Вонгозеро - Яна Вагнер

— Я знаю, — ответила я и улыбнулась — и хотя он не видел моей улыбки, мне было ясно, что он знает о ней.

— Давай споем, — попросил он, а я ответила:

— Перебудим же всех.

— А мы тихонько, — отозвался он тут же и, не дожидаясь моего ответа, начал: — Хо-дют ко-они над реко-ою… — Это была любимая его песня, и он обязательно заводил ее всякий раз, когда ему хотелось что-нибудь спеть, — и, несмотря на то что он всегда фальшивил, когда пел ее, несмотря на мой абсолютный слух — уроки фортепиано, музыкальная школа, сольфеджио, — это было единственное исполнение, которое я любила, потому что он словно бы чувствовал каждое слово, которое было сильнее нот, заложенных в нем, сильнее всех дурацких правил, по которым эту песню следовало петь, и единственное, что я могла сделать, это подхватить мелодию и осторожно поддержать ее:

— Ищут ко-они водопо-ою…

Мы допели песню до конца, и снова стало тихо — мерно работали дворники, тускло светились сквозь снег габариты Лендкрузера — никто не проснулся, и тогда рация хрустнула снова и в эфире раздался чей-то незнакомый голос, прозвучавший в этой снежной тишине так естественно, что я даже не вздрогнула:

— Хорошо-то как спели, — сказал он, — а вот эту знаете — ду-мы мои тем-ны-я, ду-мы по-та-енны-я, — и продолжил выводить куплет за куплетом хрипловатым, явно непривычным к пению голосом до тех пор, пока дорога не увела его за пределы зоны действия нашего радиосигнала — какое-то время сквозь помехи еще можно было разобрать отдельные слова, а потом опять наступила тишина.

* * *

Как было бы хорошо, если бы всю дорогу, которая нам предстояла, можно было ехать именно так — мне казалось, я могла бы выдержать и пятьсот, и тысячу километров в этой темноте, с черепашьей скоростью, обеими руками удерживая машину в скользкой колее, только бы больше не останавливаться, не искать топливо, не бояться всякого незнакомого, встреченного по дороге человека. Как бы я хотела так и проехать весь путь до конца — не говоря ни с кем, кроме Сережи, без мрачных папиных шуточек, от которых у меня мороз шел по коже, без Ириного панического ужаса перед болезнью, которой никто из нас еще не видел и которая поэтому не успела еще напугать нас по-настоящему. Сейчас, на этой пустой и темной, засыпанной снегом дороге легко было представить, что нам некуда торопиться, не от чего убегать, что нам просто нужно проехать из одной точки в другую, из пункта А в пункт Б, как в школьной математической задачке. Удивительно, с какой неохотой мы отказываемся от ощущения, что все не так уж и плохо, — достаточно ненадолго убрать с дороги встречные автомобили, кордоны, вооруженных людей, и не пройдет и нескольких часов, как тревога и страх отступят, словно их никогда и не было, словно вся эта поездка — не более чем небольшое приключение или, может быть, просто чей-то эксперимент, испытание на прочность, и вот-вот мы достигнем пока неизвестной нам, невидимой границы, после которой вдруг появятся камеры, вспыхнет яркий свет и из-за декораций выйдут люди, которые скажут нам — не нужно больше бояться, все это не взаправду, никто не пострадал, а вы молодцы, вы все сделали правильно и теперь можете вернуться домой.

Во все это, наверное, действительно можно было бы поверить, если бы только взгляд время от времени сам собой не сворачивал к датчику уровня топлива на приборной панели — тонкая красная стрелочка, с каждым разом опускающаяся все ниже — еще триста, двести пятьдесят, двести километров — и нужно будет остановиться, открыть багажник, достать канистры и долить бензин — оглядываясь, прислушиваясь и поглядывая на дорогу. Всю жизнь я очень плохо считала в уме — и в школе, и после, во взрослой жизни, мне всегда требовался лист бумаги или калькулятор, но времени у меня теперь было достаточно для того, чтобы стало совершенно ясно — бензина, тяжело плещущегося сейчас где-то в багажнике, Витаре ни за что не хватит, и где-то впереди — возможно, среди недружелюбных, покрытых льдом холодных северных озер, а может быть, и раньше — прямо на трассе, в нескольких километрах от какой-нибудь богом забытой деревни мотор вдруг захлебнется и умрет, а вместе с ним умрет и иллюзия безопасности, которую дарит человеку его машина — с запертыми дверьми, резиновыми ковриками под ногами, сиденьями с подогревом и дисками с любимой музыкой в бардачке.

Но момент этот пока не настал — до него было еще далеко; стрелка ползла вниз медленно, дорога была пуста, и можно было сказать себе: «Аня, перестань бежать впереди поезда, ты не одна, твоя задача всего лишь — не заснуть сейчас, держать руль обеими руками, следить за красными габаритами едущего впереди Лендкрузера, а ближе к утру, возле Новгорода, ты пересядешь на пассажирское сиденье, закроешь глаза, и ответственность за весь оставшийся отрезок пути ляжет уже на другие плечи — пока ты будешь спать, остальные обязательно придумают что-нибудь, чтобы пополнить запасы топлива и добраться до места, где тебе ничего уже не будет угрожать».

Еще через час или полтора снегопад утих — внезапно, резко, и темнота вокруг опять сделалась прозрачной, а светлые пятна расположенных вдоль трассы деревень снова стали видны издалека; названия у них уже были совсем незнакомые, да и внешне они совсем не походили на гладкие подмосковные поселки — маленькие, в два окошка, вросшие в землю домики, завалившиеся вовнутрь заборы, — то ли оттого, что была уже глубокая ночь, то ли по какой-то другой причине окна обращенных к шоссе домов были темными, словно закрытые глаза, а многие и вовсе спрятаны за ставнями; дорога в этом месте была такой узкой и невзрачной, что я готова была бы поверить в то, что мы сбились с пути, если бы не Сережино уверенное движение вперед. Может быть, потому, что вести машину стало легче, а может, потому что подаренная снежной завесой безмятежность ушла вместе со снегопадом, мы стали двигаться быстрее — даже Марине удалось разогнать Лендкрузер почти до сотни километров в час.

Это случилось сразу за Вышним Волочком — сонным, безлюдным, беззащитным, с единственным мигающим светофором — мы проскочили его без остановки, а за ним один или два небольших и таких же пустынных поселка со слепыми окнами и скупо расставленными вдоль трассы уличными фонарями; когда впереди показался следующий, слабо освещенный участок шоссе, прямо перед табличкой, надпись на которой я не успела разобрать, я увидела припаркованную под прямым углом к дороге бело-синюю машину ДПС с выключенными фарами, а возле нее, чуть впереди, человеческую фигуру в ядовито-желтом жилете со светящимися поперечными полосками. До стоящей на обочине машины оставалось еще метров триста, когда человек в жилете, увидев нас, поднял руку с жезлом и сделал шаг по направлению к дороге, и в ту же секунду Лендкрузер сбросил скорость, дал правый поворотник и начал медленно съезжать к обочине. Что она делает, идиотка, подумала я с отчаянием, ну какие здесь могут быть гаишники — сейчас, в это время, в этом месте, я громко сказала: «Марина!», словно она могла меня услышать, и тут же папа, спавший на пассажирском сиденье, рывком поднял голову, а через какую-то долю секунды он уже, навалившись на мое плечо, несколько раз резко нажал на гудок; неприятный, пронзительный Витарин вопль сразу же заставил меня очнуться, и я включила дальний свет, яркий холодный голубоватый сноп которого выхватил из темноты неподвижную машину ДПС, и стало видно, что боковое стекло у нее выбито, а обращенный к нам белый борт с продольной синей полосой вмят вовнутрь вместе с передней стойкой. Стоявший возле нее человек на свету тоже выглядел как-то неправильно — оказалось, что светящийся в темноте форменный жилет натянут сверху на спортивную, забрызганную грязью куртку, не имевшую с формой ДПС ничего общего, а слева от машины, в кустах, стоят и другие человеческие фигуры, уже безо всяких жилетов. Я сейчас обгоню ее и оставлю здесь, безнадежно подумала я, и мы больше ничего не сможем для нее сделать, не может быть, чтобы Сережа тоже затормозил, я не успею даже взять рацию и предупредить его, он же видит, не может не видеть, что это никакая не ДПС. Я ударила ногой педаль газа, и, продолжая сигналить, Витара рванула было на встречную полосу — мне очень нужно было увидеть, что делает Сережа, но в этот момент, так и не успев остановиться, Лендкрузер тоже резко вильнул влево, обратно на дорогу, и, ускоряясь, мы все пролетели мимо раскуроченной патрульной машины и людей, притаившихся за ней; в зеркало заднего вида было видно, что человек в жилете опустил жезл и стоит уже посреди дороги, смотря нам вслед, а те, кто стоял позади него, тоже выступили из тени — прятаться им было уже не нужно.