Малум - Юлия Макс

к лицу, и она еле сдержалась, чтобы не наорать на него. – Не хочешь помогать, значит, исчезни с моих глаз!

Дверь костела за ними с грохотом распахнулась, и Фауста выкинуло оттуда, протащило по земле и оставило у ног язычников и фекстов.

– Фауст! Фер тебя дери! – заорал Роули и кинулся к нему.

– Я еще не готов к вознесению. До сих пор недостоин, – со стоном ответил Дэниэль, поднимаясь на локтях. Его худое белое лицо в слабом свете казалось маской покойника. – Надеюсь, у вас есть план Б.

– У нас? – переспросил Якуб и на мгновение с печалью посмотрел на Эву. – Ну конечно. План «не сдохнуть сегодня» подойдет?

Язычники прекратили выть и напали все разом, заставляя их отступать к зданию с крестом на крыше.

Сверху тревожно закаркал Мердок, предупреждая ее о чем-то, но было поздно. Нечто впилось Эве в руку, толкая прямо в костел с такой силой, что она вскрикнула, упала и проехалась по старому деревянному полу до самых скамей. Воздух внутри был холоднее, чем снаружи. Здоровой рукой Эва зажала рваную рану, но алая кровь, слишком живая среди темноты и тумана, украсила полосой доски пола. Дверь в костел захлопнулась сама по себе, отрезая ее от союзников на горе Дахштайн.

Золотой истукан возвышался над алтарем и скамьями. Тусклое старое золото изображало некое подобие человека. Огромная голова, плавно переходящая в туловище, закрытые крупные глаза, стертые временем губы. Длинные руки, прилепленные к телу, и ноги, соединенные внизу так, что казалось, их и нет вовсе.

Перед лицом появились два высоких ботинка на шнуровке. Эва с ужасом подняла взгляд, догадываясь, что ждет ее дальше. Пермон, о котором они забыли, теперь возвышался над ней, с любопытством ее рассматривал, но не спешил нападать снова.

Пол под Эвой начал темнеть. Кровь не просто растекалась, она втягивалась, будто живое существо пило ее жадно, глубоко. Доски дрогнули. Из-под них пошел глухой звук, похожий на дыхание.

Своды костела задрожали, камни посыпались с потолка. По стенам побежали трещины, складываясь в узоры, напоминающие древние знаки. С алтаря повеяло обжигающим жаром. Массивный крест, висящий над ним, раскололся надвое и упал на пол. Сверху на крышу тоже что-то рухнуло, Эва предположила, что это был блестящий металлический крест, венчающий божий дом.

Пермон все стоял, благоговейно взирал на идола и молчал. Эва, дрожа и чувствуя, как покрывается потом, попыталась отползти от него по пульсирующим доскам, но конечности ослабели настолько, что она не в силах была сдвинуться с места.

Створки дверей снаружи рванули, и Баал с Якубом ввалились внутрь костела вместе с черным пятном, оказавшимся Мердоком. Ворон спикировал на пермона и клюнул его в лицо, тот отбросил птицу рукой, отшатнулся, заорал, зажимая окровавленную левую глазницу. Якуб и Баал завершили начатое Мердоком: Баал обездвижил пермона, заломив его руки за спину в захвате, а Якуб достал колокольчики и затряс ими прямо перед лицом твари. Пермон закричал, забился в руках демона. Его тело выгнулось, словно нити жизни или магии, что держали его на этой земле, натянулись. Изо рта пошел черный дым и потянулся к полу, туда, где впитывалась кровь Эвы, а сам он обратился высохшей мумией, которая осталась в руках Баала куском ткани балахона.

Якуб схватил Эву, пытаясь оттащить, но ее тело словно приклеилось к полу.

Снаружи доносились звуки борьбы, Эва видела лишь мелькавшие там силуэты. Похоже, Фауст и Роули взяли на себя язычников.

Баал принялся помогать Якубу сдвинуть ее с места.

– Он пробуждается, – спокойно констатировала Эва, отцепляя от себя их руки.

Паника, страх и способность сопротивляться утекали из нее вместе с кровью, даря мнимое облегчение. Она была готова сделать то, что уже не могла изменить.

Треск, похожий на гром, раздался из-под алтаря. Камень раскололся, из-под него поднялось не тело и не тень, а сама сущность древнего зла. Воздух в костеле стал густым и вязким, как смола.

В голове Эвы раздались слова на незнакомом ей языке, но каким-то образом она поняла их.

«Твоя кровь вернула мне имя».

Из трещины поднялся сгусток, похожий на расплавленный металл, внутри которого что-то шевелилось. Сначала показались руки, слишком длинные, с пальцами, переходящими в когти. Затем лицо, если это вообще можно было назвать лицом: мраморная маска, по которой текли золотые слезы.

Эва с трудом оперлась на свои руки, оторвав их от пола. Кожа на них стала почти прозрачной, кровь, отданная костелу, уходила из нее вместе с жизнью.

Баал смотрел на эту силу с выражением смеси ужаса и почтения, которого Эва никогда у него не видела.

– Баал, это не тот, кого мы ожидали?

Он отрицательно покачал головой.

– Это тот, кого хоронили под камнем, когда люди еще не называли богов по именам.

Сила без плоти и практически без лица поднялась до сводов, а потом ударилась в истукана. Каменный пол стонал под этой тяжестью. Идол пошевелился, золотые губы дрогнули в подобие улыбки. Невидящие глаза обратились на демона.

– А ты, мое дитя, как давно служишь другим? Тем, кто боится тьмы.

Воздух ударил волной, Якуба и Баала отбросило к стене.

– Баал! Что нам делать?! – услышала Эва голос Якуба.

Баал не ответил. Его глаза заволокла темнота, а броня вспыхнула рунными линиями. Он бросился на истукана. Тот лишь слегка качнулся, а тело Баала подняло в воздухе перед алтарем, с глухим треском скрутило под немыслимым углом, словно сломались разом все его кости, и отбросило к выходу, как мусор.

Истукан засмеялся.

Из-за этого рухнули опорные балки, посыпались камни. Витражи разлетелись вокруг брызгами стекла. Костел дрожал, словно сам Дахштайн пытался избавиться от того, что пробудилось в его сердце. Каменные ангелы на стенах крошились, пол под ногами раскалялся.

– Роули, твою мать! Помоги! – заорал Баал, пытаясь подняться.

В проеме тут же возник Аластер, зажимая рану в боку, а следом за ним и потрепанный язычниками Фауст. Оба увидели идола и сделали несколько шагов, чтобы преодолеть порог, да только их отшвырнуло от входа назад, двери костела с треском захлопнулись, словно крышка гроба – одного на троих. Все звуки, которые раздавались снаружи, исчезли.

Запах крови, металла и приторной, словно разложение, сладости стал нестерпимым.

Эва больше не зажимала рану, взгляд устремился на идола. Тот рос, вытягивался, от него исходило черное сияние, вязкое и живое. Оно звало. Оно манило. Оно обещало спокойствие.

– Эва, нет! – выдохнул Якуб, когда ее тело начало двигаться само собой. Она поднялась и шагнула вперед как во сне, глаза ее затуманились.

– Он зовет меня, – прошептала она. – Я