Мои странные мысли - Орхан Памук

Вчера, когда я выходила из магазина, Мевлют улыбнулся самой нежной улыбкой, но я не поняла, мне он улыбнулся или Самихе, и тайное подозрение, что он мог предназначать улыбку моей сестре, начало пожирать мою душу, так что, как только вернулась домой, я открыла одно из его писем. «Ни на какие глаза я больше не взгляну, никакому лицу я больше не улыбнусь, ни перед чьим порогом больше умолять не стану! – писал он. – Твои глаза пленили меня, как магнит притягивает металл, я стал твоим пленником, Райиха, всего один твой взгляд сделал меня твоим вечным рабом».

Иногда Мевлют бросал кому-нибудь из нас: «Вымой-ка эти грязные стаканы!» – таким тоном, каким разговаривает с прислугой хозяин ресторана. Если он просил меня, я злилась на него за то, что он поручает грязную работу мне, а не Самихе, но, если он просил Самиху, расстраивалась, что он подумал о ней первой.

Мевлют знал, что я ревную. Он старался избегать оставаться в магазине наедине с Самихой или проявлять излишний интерес к ней. «Если он так осторожен, ему, должно быть, есть что скрывать!» – думала я и все равно ревновала. Однажды Самиха сходила в магазин игрушек и принесла моим девочкам водяной пистолет, будто мальчикам. Вечером дома Мевлют начал с ними играть. На следующий день, когда девочки ушли в школу, а Мевлют в магазин, я начала искать пистолет, чтобы выкинуть его (они изрядно и меня забрызгали), но не смогла найти – Фатьма унесла его в портфеле в школу. На следующую ночь, пока все спали, я достала его и хорошенько спрятала. В другой раз Самиха принесла нам куклу, которая пела песни и моргала. Фатьме почти двенадцать, ей уже неинтересно играть в куклы, подумала я, но ничего не сказала. Девочки эту куклу почти не замечали. А потом кто-то ее, должно быть, куда-то задевал.

Главную боль, однако, причиняло то, что я все время гадала, не находятся ли прямо сейчас Мевлют с Самихой в магазине наедине? Я знала, что ошибаюсь, но не могла выкинуть эту мысль из головы, потому что Сулейман, который знал все сплетни Бейоглу, рассказал Ведихе, что Ферхат приходит домой очень поздно и топит свою печаль в барах по всему городу, как это делают в кино мужчины, сердце которых разбито.

Ферхат. Старый лифт – позолоченная клетка с зеркалом – остановился. Я все еще помню тот день, который теперь кажется далеким, как сновидение. Отключив у очередных должников электричество, я всегда находил особое удовольствие в том, чтобы постучаться к ним в дверь вместо того, чтобы звонить, вроде какого-нибудь мушкетера, пришедшего удовлетворить честь в историческом фильме.

Дверь открыла горничная и сказала, что у ханым-эфенди лежит в постели больная дочка с температурой (это самая популярная ложь), но ханым-эфенди выйдет ко мне через минуту. Я сел на стул, который горничная подала мне, и принялся любоваться видом Босфора. Причина моего будущего счастья вошла в комнату, как луч света, одетая в черные джинсы и белую блузу.

– Здравствуйте, инспектор. Эрджан, наш привратник, сказал мне, что вы пожелали встретиться.

– Мы больше не правительственные инспекторы, – сказал я.

– Вы не из комитета по электроснабжению?

– Электричество теперь приватизировано, госпожа…

– Вот как!

– Я был вынужден отключить вам электричество. У вас есть неоплаченные счета.

– Благодарю вас. Пожалуйста, не беспокойтесь. Это не ваша вина. Вы просто следуете своим инструкциям, вне зависимости, работаете ли вы на правительство или на частную компанию.

Я смолчал. Я влюбился мгновенно и не мог думать ни о чем, кроме того, как быстро это произошло. Я собрал остаток сил.

– К сожалению, мне пришлось опечатать счетчик внизу, – солгал я. – Если бы я знал, что ваша дочь больна, я бы никогда вас не отключил.

– Ну что теперь об этом говорить, инспектор, что сделано, то сделано, – сказала она.

– Десятидневный национальный праздник официально начнется через двадцать минут, – напомнил я, посмотрев на часы.

– Господин инспектор, – сказала она строго, – боюсь, я за всю жизнь не давала взятки никогда и никому, и я не выношу тех, кто делает это. Я живу, чтобы быть примером своей дочери.

– Как бы то ни было, госпожа, – сказал я, – таким людям, как вы, надо понять, что те инспекторы, о которых вы составили неправильное мнение, на самом деле ценят свою честь больше, чем вы можете себе представить.

Я пошел к двери, кипя внутри, понимая, что женщина, в которую я влюбился, никогда не скажет: «Стойте». В ту минуту я уже знал, что моя любовь безнадежна.

– Посмотрите на всех здешних людей, господин инспектор, – сказала она мне в спину. – Вы лучше меня знаете, что эти десять миллионов собрались здесь в Стамбуле ради хлеба насущного, гоняясь за прибылью, собирая свои счета и проценты. Но только одна вещь может сохранить личность – это любовь.

Она ушла, прежде чем я успел повернуться. В этих старых домах уличным торговцам и инспекторам по счетчикам не разрешается пользоваться старинными лифтами, чтобы спускаться. Так что я шагал вниз по лестнице, обдумывая произошедшее.

Я спустился в душный цоколь, в самый конец коридора. Моя рука протянулась опечатать счетчик, который я уже отключил. Но мои шустрые пальцы сделали ровно противоположное, и в следующую минуту провода, что я обрезал, были сплетены друг с другом. Счетчик квартиры номер одиннадцать ожил.

– Хорошо, что ты вернул им электричество, – сказал привратник Эрджан.

– Почему?

– Любовник ханым-эфенди – знаменитый Сами из Сюрмене, который очень влиятелен в Бейоглу. У него повсюду глаза и уши… Он бы доставил тебе проблем. Эти черноморцы просто мафия.

– Нет никакой больной дочери, да?

– Какой дочери? У человека из Сюрмене жена в деревне и взрослые сыновья. Сыновья про ханым-эфенди знают, но ничего не говорят.

Райиха. Однажды вечером после ужина, когда я смотрела телевизор с девочками у Самихи, пришел Ферхат и очень обрадовался, увидев нас вместе.

– Твои дочки растут с каждым днем! Посмотри на себя, Фатьма, ты уже молодая девушка! – сказал он.

– Девочки, уже поздно, нам пора домой, – обратилась я к девочкам, но он перебил:

– Не уходите, Райиха, побудьте еще немного. Мевлют способен просидеть в магазине хоть до ночи, дожидаясь какого-нибудь пьяного, чтобы подать ему стакан бузы.

Мне не понравилось, в каком тоне он говорит о Мевлюте перед девочками.

– Ты прав, Ферхат, – сказала я. – То, чем мы зарабатываем себе на пропитание, кажется, стало развлечением для других. Идемте, девочки.

Мы вернулись поздно, и Мевлют был сердит.

– Ты не должна ни шагу делать на проспект Истикляль, девушкам туда нельзя, – ругался он. – И ты не должна выходить из дому, когда стемнеет.

– Ты знаешь, что девочек у тети угощают фрикадельками, бараньими котлетами и жареной курицей? – выпалила я. Обычно я никогда не говорю ничего подобного, опасаясь гнева Мевлюта, но тут, должно быть, Аллах вложил эти слова мне в уста.