Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

— Войдите, — откликается он.

Дверь распахивается, за нею стоит взволнованная Летти.

— Ох, мистер Рэкхэм, сэр, извините меня, но только, ох, мистер Рэкхэм… — Глаза ее вращаются в глазницах, перебегая с Уильяма на лестницу, по которой она только что взбежала; тело подобострастно покачивается.

— Ну-ну? — поторапливает ее Уильям. — Что такое, Летти?

— Миссис Рэкхэм, сэр, — пищит она. — За доктором Керлью уже послали, сэр, однако… Я подумала, может, вы сами захотите взглянуть на нее… дверь мы закрыли сразу… ничего не попорчено…

— О господи, боже ты мой! — восклицает Уильям, столь же раздраженный этой таинственностью, сколь и встревоженный ею. — Ну, показывайте, что там у вас за несчастье стряслось.

И он торопливо спускается за Летти по лестнице, на ходу застегивая жилет.

В гостиной миссис Фокс названная миссис ведет себя на глазах у своего гостя не самым благовоспитанным образом. На коленях ее покоится стоика бумажных листков, она берет их один за другим, складывает, помещает каждый в свой конверт и облизывает край его, не прерывая, однако ж, беседы. Увидев это впервые — несколько месяцев назад, — Генри Рэкхэм был ошеломлен примерно так же, как если б она поднесла к лицу зеркало и стала ковыряться в зубах, — теперь он уже привык. В сутках просто-напросто не хватает часов, за которые миссис Фокс успела бы переделать все свои дела, вот и приходится выполнять некоторые из них одновременно.

— Помочь вам? — предлагает Генри.

— Будьте добры, — говорит она и вручает ему половину стопки.

— А что это?

— Библейские стихи, — отвечает она. — Для ночлежных домов.

— О, — Генри, прежде чем сложить листок, просматривает его. Слова 31-го псалма узнаются мгновенно: «Помилуй меня, Господи, ибо тесно мне; иссохло от горести око мое, душа моя и утроба моя…» — и так далее, вплоть до призыва мужаться. Почерк миссис Фокс на удивление разборчив, а ведь какое множество раз пришлось ей переписывать одни и те же слова.

Генри складывает, вкладывает, облизывает, крепко проглаживает.

— Но умеют ли читать те несчастные, что ютятся в ночлежных домах? — спрашивает он.

— В нужду может впасть кто угодно, — отвечает она, складывая, складывая. — Да так или иначе, стихи эти раздают надзирателям и приходящим медицинским сестрам, чтобы те читали их вслух. Знаете, они прохаживаются вдоль длинных рядов кроватей, цитируя то, что способно, по их разумению, поддержать страдающих бессонницей.

— Благородный труд.

— Вы могли бы исполнять его, Генри, если бы пожелали. Мне этого не разрешают — поскольку не могут гарантировать мою безопасность. Как будто каждый из нас пребывает не в Божьих руках, а в чьих-то еще.

Наступает тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом складываемых листков и облизываемых конвертов. Бессловесная простота этого совместного занятия представляется Генри почти непереносимо утешительной; он был бы счастлив провести следующие пятьдесят лет здесь, в гостиной миссис Фокс, помогая ей с письмами. Увы, ночлежных домов в Британии так мало, и вскоре все конверты оказываются начиненными. Миссис Фокс морщится, облизывает губы, изображая отвращение, которое внушает ей едкий привкус, прилипший к розовому ее язычку — и к языку Генри тоже.

— Какао, вот что нам требуется, — говорит она своему гостю.

Летти ведет хозяина по коридорам, которые он видел — с тех пор, как вселился в дом, носящий ныне его имя, — не более полудюжины раз, коридорам, предназначенным для того, чтобы по ним торопливо шныряла прислуга. И вот, служанка и Уильям Рэкхэм останавливаются перед кухонной дверью. Жестами и гримасами Летти сообщает ему, что, если они не произведут ни малейшего шума, если проникнут в кухню с крайней осторожностью, им откроется зрелище необычайное.

Уильям, испытывающий сильное искушение обойтись без этих глупостей и просто пройти в дверь, не поддается ему и поступает так, как предлагает Летти. От легкого толчка дверь открывается — бесшумно, точно занавес на театре, — и перед глазами Уильяма предстает не только резко освещенная комната, в коей готовится вся его еда, но также (когда он опускает взгляд) две женщины, погруженные в занятие, которое нисколько не поразило б Уильяма, не будь одной из них его жена.

Ибо перед ним обнаруживаются на каменном полу Агнес и судомойка Джейни — обе ползут спиною к Уильяму на четвереньках, с задранными кверху задами, поочередно макая жесткие щетки в бадью с мыльной водой. И при этом беседуя.

Агнес отдраивает полы не с такой, как у Джейни, приобретенной долгим опытом размеренностью, однако с не меньшей силой, — сухожилья ее тонких рук напряжены и натянуты. Подолы юбок Агнес липнут к мокрому полу, турнюр покачивается вперед-назад, ступни, обутые в домашние туфли, поерзывают, отыскивая опору.

— Ну так вот, мэм, — говорит Джейни, — я-то стараюсь всякую посудину мыть одинаково, да кто ж мог подумать, что эти чашки для пальцев окажутся такими грязнющими, ведь верно?

— Никто, конечно, никто, — пыхтит, не прерывая работу, Агнес.

— Ну и я не подумала, — продолжает служанка. — Никогда я такого не думала. И вот, значит, Стряпуха орет на меня, бранится, трясет этими чашками, ну так я ж не говорю, что на них не налипла с донышка всякая сальная дрянь, но ей же Богу, мэм, это ж чашки, чтобы в них пальцы мыть, уж Стряпуха-то должна знать, что они завсегда такие чистые…

— Да, да, — сочувственно подтверждает ее хозяйка. — Бедная вы девушка.

— А вот тут… Туг просто кровь, — сообщает Джейни, указывая на старое пятно, сидящее на половице, к которой подползли она и миссис Рэкхэм. — Давным-давно сюда попала, а ее все равно видать, сколько раз я эти доски ни оттирала.

Миссис Рэкхэм приподнимается, чтобы вглядеться в пятно, на корточки, прижимается плечом к плечу Джейни.

— Дайте я попробую, — отдуваясь, настаивает она.

Этот самый миг Уильям и избирает для того, чтобы вмешаться в происходящее. Он пересекает кухню, стуча каблуками но мокрому полу и направляясь прямиком к Агнес, которая оборачивается на стук, так и не поднявшись с четверенек. Джейни не оборачивается, но застывает, припав к полу, совсем как собака, пойманная на заслуживающем побоев проступке.

— Здравствуй, Уильям, — спокойно произносит Агнес, помаргивая от того, что на вспотевший лоб ее упала прядь волос. — Доктор Керлью уже пришел?

Однако Уильям вовсе не отвечает ей так, как она ждет, — с бессильным озлоблением. Нет, он наклоняется, обхватывает ее одной рукой за грудь, помещает другую на спину и, громко крякнув от натуги, отрывает Агнес то пола. И когда она, сбитая с толку, обмякает у него на груди, объявляет:

— За доктором Керлью послали без моего разрешения. Я позволю ему дать тебе дозу снотворного средства, а затем попрошу удалиться. По моему мнению, он приходит сюда слишком часто и слишком давно, — а много ли пользы принесли тебе его посещения?