Настроения - Луиза Мэй Олкотт

такой важной роли, как его старая мать. Потому-то и не расстается он с ее образом, носит у сердца, как другие – портреты возлюбленных или жен.

Полный раскаяния, Джеффри бережно закрыл медальон, помог другу вновь облачиться в рубаху и, коснувшись его руки, спросил:

– Как же тебя подстрелили?

– Откуда мне знать. Я вообще ничего не заметил, пока очень смуглая женщина не принялась целовать мои грязные руки. Тут-то боль и пронзила плечо, по боку покатилась горячая теплая струйка, добрые души вокруг подняли вой и рыдания, сгрудились вокруг меня, понесли на руках, и мне от этого сделалось так весело и забавно, что я вполне хорошо себя чувствовал, несмотря на тычки хирургических инструментов и заупокойный голос священника. Я слышал о себе слова, которые поразили бы даже души, привыкшие к изъявлению нежных чувств в свой адрес. Вот тебя, например, хоть раз называли когда-нибудь сердцем души, солнцем мира или чашей золота?

– Стрельба из пушек созвучна твоему духу. Я помню, как ты рассказывал, что однажды это уже пробовал и тебе понравилось. Только больше не надо, прошу. У меня на тебя другие планы. Но прежде чем ты узнаешь о них, расскажи, пожалуйста, про Гарибальди.

– Вот о нем я на твоем месте в первую очередь и спросил бы. Встречей с ним никогда не перестану гордиться. Сначала мне, когда он передо мной возник, но еще не заговорил, вообще показалось, будто вижу сон. Лицо его прекрасно, Джеффри, и полно благородства, а взгляд – человека, который рожден повелевать, но сам ни от кого не зависит. На нем не было никаких украшений. Одет он так же скромно, как его люди, но величия в нем гораздо больше, чем если бы на его алой рубашке сияло множество орденов.

– А где плащ? Покажи его. Жажду увидеть и прикоснуться. Ты, конечно же, сохранил такую реликвию?

– Такое не про меня. Если я видел человека, на что мне одежда, которая его прикрывала? Я буду хранить его рукопожатие, слышать, как он говорит мне «Grazia, grazia» за мой скромный вклад. А плащ героя достался бедному Беппо. Пусть он скрашивает ему в могиле вечный покой.

– Впору ему позавидовать. Я надеялся хоть к плащу прикоснуться, раз самого Гарибальди не видел. Кто, кроме тебя, мог расстаться со столь памятной вещью?

Уорик улыбнулся, зная, что друг, несмотря на ворчание, очень доволен его поступком.

– Когда ты сможешь отправиться в путь, Адам? – поинтересовался Джеффри после того, как они прошагали какое-то время молча.

– Я собирался завтра вернуться к тебе.

– Ты уверен, что это уже не грозит твоему здоровью?

– Абсолютно. И так уже целых десять дней потратил на эту царапину.

– А что, если прямо сейчас? Я не могу ждать до завтра.

– Ладно. Только подожди, пока я возьму свою шляпу.

– Тебя не интересует, почему я так тороплюсь?

Тон, каким Мур это спросил, вынудил Уорика пристально поглядеть на него. Лицо Джеффри отражало радость, нетерпение и тревогу одновременно. Будто не находя для объяснения слов, он извлек из кармана небольшой листок и вложил его в руку друга. На листке было только три слова, однако, прочтя их, Уорик просиял той же радостью, что и Мур, только без нетерпения и тревоги.

– Чем выразить мне, до чего я доволен! Эти месяцы для тебя длились чуть ли не вечность, но ты дождался награды. Благословенное письмецо. И так в ее духе. Бумага прекрасна, почерк изящен, и всего три счастливых слова: «Возвращайся домой, Джеффри!»

Мур молчал, поглядывая на Адама с сомнением, смысл которого тот легко разгадал.

– За меня можешь не опасаться, Джеффри. Я разделю сейчас твою радость не менее полно, чем разделял раньше твое горе. Ничто больше не отчуждает нас.

– Благодарю небеса за это. Но, Адам, возможно ли мне принять от тебя сей добрый дар в полной уверенности, что не обделяю тебя? Ты о прошлом помалкиваешь, но по-прежнему ли остро твое чувство?

– Нет, боль ушла, сменилась покоем, и я себя чувствую вполне хорошо и счастливо. Шесть месяцев исцелили меня от горячки любви, оставив лишь то, что навечно пребудет во мне, не способное никому помешать. Его у меня никто не отнимет. Сильвия и Оттила стали для меня иллюстрацией двух крайностей любви. Я рад, что мне довелось познать обе. Каждая стала для меня ярчайшим событием. Буду их помнить, пока живу, однако, приобретя этот опыт, в силах отказаться от невольных его дарительниц, которым я бы все равно не принес счастья. Не сожалею и рад, что волен наслаждаться счастьем, пришедшим к тебе.

– И я на него откликнусь, но по-другому, чем должен был когда-то. Ты и впрямь не нуждаешься ни в поддержке, ни в жалости, и все же, мне кажется, я слишком много у тебя забираю, ничего не оставив взамен.

– Ты оставляешь мне себя, лучшего и более смиренного, чем прежде, да и во мне за те суровые полчаса, которые я не так давно пережил, полагаю, произошла великая и необратимая перемена. Жизнь каждого полна таких перемен. Они случаются с нами, когда их совсем не ждешь, и приводят к весьма неожиданным результатам. Беспокойный и властный дьявол, владевший мной, был изгнан, и в тишине, которая за этим последовала, я проникся совершенно иным духом.

– Каким же, Адам?

– Очень трудно определить, хотя я всецело его приветствую. Может, спокойствие мое недолговечно, но оно приносит мне восхитительные минуты, когда я вдруг ясно вижу у ног своих искушение и готов отдать себя целиком в руки Божьи, способный понять и видеть волю Его, посылает Он мне страдания или радость. Видеть дарителя в даре Его. Слышать зов Его и отвечать с навстречу раскрывшимся сердцем: «Господи, вот я перед тобой!»

Никогда еще Муру так ясно не открывалось стремление, которому посвящал жизнь его друг. Воплощенное стремление. Потому что в тот миг он предстал ему тем, кем сам хотел себя видеть. Человеком красивым и гармоничным, совершенная внешность которого лишь оправа для еще более совершенного и прекрасного духа, отточенного богатым опытом, добрыми делами и доблестной благочестивой войной с несовершенством мира и дьявольскими искушениями.

При всей надежде, полнившей его душу, Мур показался себе по сравнению с ним, давним своим близким другом, мелким, мизерным, как лилипут пред ликом гиганта. Уорик обнял его за плечи. Частый в последнее время жест, когда хотелось ему оказать Джеффри поддержку.

– Ну, моя золотая чаша, – насмешливо произнес он, снижая пафосность ситуации, – расскажи мне о своих планах, наполнив до краев мою душу золотом счастья. Ты едешь домой?

– Немедленно. И ты тоже.

– Считаешь, так будет лучше?

– Да. Ты ведь уехал ради меня. Потом я оставался здесь ради тебя.