Земляничный вор - Джоанн Харрис

А что, если все как-то связано с Мишель Монтур? В конце концов, она не делала секрета из своего крайне отрицательного отношения к завещанию Нарсиса. Так, может, она прибегла к помощи Морганы, чтобы завладеть его последней исповедью? И не связан ли с завещанием Нарсиса интерес, проявленный Морганой к Розетт?

И я сказала себе: в любом случае эта исповедь к Моргане не имеет никакого отношения и должна быть возвращена Франсису Рейно. Я решительно сунула папку под мышку и вышла на площадь, услышав, как у меня над головой опять звякнул маленький дверной колокольчик. Но более ничем мои действия отмечены не были. И на площади тоже практически никого не было, если не считать парочки ребятишек, идущих от булочной Пуату. Я неторопливо пересекла площадь, отперла дверь chocolaterie и уселась за стойку, положив на нее зеленую папку, из которой торчала закладка, нарисованная Розетт. Только одну страничку, уговаривала я себя. Только посмотрю, упоминается ли там Розетт.

Я понимала, что нарушаю доверие. Я понимала, что эта исповедь предназначена для Рейно. Но в эту минуту я способна была думать только о том, что Моргана наверняка уже прочла эти записи – во всяком случае, до той страницы, где лежала закладка, – и если она обнаружила там некие сведения, которые можно было бы использовать против меня или Розетт…

В общем, я открыла папку и начала читать.

Среда, 29 марта

Знаете, Рейно, это оказалось так легко сделать. Я ни на секунду даже не задумался. Помню, что тетушка Анна стояла на лестнице, а Мими лежала на каменном разделочном столе, и вокруг были сплошные банки с консервами, маринадами и желе, которые поблескивали в льющемся из узкого окна холодном синеватом, каком-то подводном, свете. Убийство – это тот холодный свет. Убийство похоже на клетки килта, такие разноцветные, пересекающиеся друг с другом.

Помнится, она показалась мне такой огромной, нависающей надо мной, как скала, когда ступила на верхнюю ступеньку ведущей в подвал каменной лестницы. Хорошо помню еще, что ее блестящие черные ботиночки оказались как раз на уровне моих глаз. Даже не задумываясь, я протянул руку и с силой дернул ее за обтянутую тонким чулком щиколотку. Она заорала – сперва от ярости, потом от ужаса, – пошатнулась и начала падать. Я поскорее отскочил, и она рухнула, вытянув перед собой руки, на каменный пол, и я услышал треск – это она сломала запястье и ключицу. Но лестница состояла всего из полдюжины ступенек. Маловато, чтобы сразу ее прикончить, даже если б мне и очень повезло. И тогда, Рейно, я схватил с полки кринку с земляничным вареньем – двухлитровую глиняную кринку с вареньем из той самой земляники, которое тетушка Анна только недавно сварила, – и прежде чем она успела крикнуть, или сделать что-то еще, или хотя бы понять, что я намерен сделать, сила притяжения довершила то, на что у меня самого не хватило сил: хорошенько замахнувшись, я опустил тяжелую кринку ей на затылок, стараясь держать свое орудие донышком вниз, чтобы кринка от удара не разбилась.

Понимаю, как холодно и жестоко это звучит. Но я совершил это отнюдь не хладнокровно. Нет, Рейно. Я вдруг почувствовал необыкновенный прилив сил. Я словно только что проснулся и был невероятно бодр. Хотя далеко не всегда после пробуждения чувствуешь себя бодрым. Но у меня было такое ощущение, словно передо мной открылось некое окно в мир и я теперь могу видеть всю правду. Возможно, именно так чувствовали себя Адам и Ева, когда отведали плодов с Древа Познания. Когда поняли, что их прежний мир был всего лишь красиво нарисованной на холсте картиной, этаким пасторальным пейзажем, за которым скрывалась истина, терпеливо ожидавшая, когда же кто-то наконец прорвет этот холст.

И все же, несмотря на столь библейские мысли, ваш Бог, Рейно, никогда не казался мне менее реальным, чем в эти минуты. Реальным был только я сам; и я прекрасно понимал, что никогда уже не буду прежним. Некоторые деяния способны полностью преобразить человека. Мне было всего одиннадцать, но это я уже понимал. И знал, что уже никогда не смогу играть на берегу Танн, или просто гулять в лесу, или собирать землянику – во всяком случае, никогда не смогу делать это, как раньше, ибо теперь я стал убийцей.

Тетушка Анна умерла не сразу. Она прожила еще несколько минут. Но лицо ее уже успело приобрести какую-то странную, смешную форму, а один глаз полностью провалился куда-то внутрь головы. Вторым глазом она просто смотрела на меня и молчала. Глаз был голубой и ярко горел, но я так и не смог понять, какое пламя там полыхает – то ли гнев, то ли страх, то ли ненависть. Она так и не сказала ни слова, хотя дыхание ее было слышно отчетливо. И кровь все текла, потихоньку собираясь в лужу вокруг ее головы, окрашивая красным кружево воротничка и оставляя похожий на гравюру рисунок на каменном полу. Потом дыхание смолкло. Ярко горевшие глаза погасли и остекленели. Кровь тоже течь перестала.

А кринка с вареньем так и не разбилась. Хотя, конечно, трудно разбить кринку с таким толстым донышком. Я обтер ее носовым платком и снова поставил на полку. Тягот войны я практически не испытал, но все же успел осознать, что еду никогда нельзя выбрасывать просто так.

Мне потребовалось несколько часов, чтобы прочесть эти страницы, тесно исписанные мелким почерком. Я была одна у себя в спальне и до поздней ночи, пока читала, постоянно слышала голос Нарсиса – и того Нарсиса, каким я его знала, и Нарсиса-ребенка, каким он был когда-то, голос того мальчика, который на всю жизнь сохранил память о своем страшном деянии и, даже сходя в могилу, по-прежнему чувствовал его невыносимую тяжесть, что и заставило его исповедаться Рейно.

Но почему все-таки Нарсис выбрал именно Рейно? Он ведь даже верующим не был, да и Рейно всегда недолюбливал. И все же потребность исповедаться именно ему оказалась настолько сильна, что Нарсис не смог ей сопротивляться. Почему? В этой папке наверняка найдутся ответы на все эти вопросы, а потому папка пока должна остаться у меня – по крайней мере, до тех пор, пока я эти ответы не найду. Я понимаю, конечно, что эта исповедь не для моих глаз предназначалась, но я должна дочитать ее до конца. Хотелось бы мне знать, что из этого известно Розетт? Знает ли она о существовании исповеди Нарсиса? Надо бы прямо ее спросить, но, боюсь, мне она ответить не пожелает. В этой папке явно содержится нечто, связывающее их всех – Нарсиса, Рейно, Розетт, Моргану – и имеющее отношение к тому дубовому лесу, который теперь принадлежит моей дочери. Мишель Монтур, например, абсолютно уверена, что этот лес таит некую тайну. И если я сумею эту тайну раскрыть…

Кошка пересекла твою тропинку в снегу и замяукала. Дул Хуракан.

Почему именно эта фраза так часто звучит у меня в ушах по ночам, когда весь мир спит? Сперва мне казалось, что ее произносит голос моей матери – во всяком случае, звучало очень похоже. Потом я решила, что это, пожалуй, голос Зози де л’Альба. А теперь у меня из головы не идет Моргана Дюбуа и тот наш с ней разговор; у меня такое ощущение, словно она и сейчас разговаривает со мной из-за закрытого ставнями окна своего салона.