Книга двух путей - Джоди Пиколт

– Мм… Надо же, какое хрустящее!

Уайетт вытаращил глаза:

– Ты только что съела гребаного жука!

– Скажи нечто такое, чего я не знаю.

– Я умею не только танцевать, но и отличать десертную вилку от вилки для устриц, а еще знаю, что за обеденным столом положено что-то передавать лишь тому, кто сидит слева от тебя. – (Мой вопрос был задан не по правилам игры, но я не стала перебивать Уайетта.) – Элеонора Дебюсси учила меня не только танцам, но и этикету. Она буквально вдалбливала в мою бедную голову справочник Дебретта.

– А это еще что такое?

– Жутко архаичная и абсурдная книга о всех титулованных особах Соединенного Королевства.

Я вспомнила, как друзья в колледже звали Уайетта Марком – от слова «маркиз». Когда я думала о титулах, то сразу представляла себе Джейн Остин, позолоченные бальные залы, толстых мужчин во фраках и с моноклем. Уайетт ушел в себя. Он хмурился и казался таким несчастным, что захотелось снять с него груз печальных воспоминаний. Я почувствовала легкую боль под ребрами, которая сменилась удивлением, что Уайетт может вызывать не только раздражение.

– Эй! – сказала я. – Твоя очередь. Правда.

– Худший день в твоей жизни.

– Когда папа погиб на задании. Он служил в армии.

Уайетт сел рядом, прижавшись ко мне плечом:

– Это действительно ужасно.

– Но на самом деле это не было худшим днем, – призналась я. – Худшее случилось через три года, когда я поняла, что мама никогда не оправится.

Я запрокинула голову, потому что не смогла бы пережить жалости в глазах Уайетта, и – черт побери! – действительно увидела созвездие Зайца, о котором он говорил.

– Мой старший брат умер от лимфомы Ходжкина, когда мне было двенадцать, – едва слышно произнес Уайетт. – Это он был графом Роулингом. Ну а я, как поздний ребенок, был вполне счастлив, что меня не трогали. После смерти брата я первые осознал свою принадлежность к знатному роду. Это примерно то же самое, как быть королевским сыном, который узнает после смерти отца о своем регентстве, и единственное, чего ему хочется, – это плакать. Мой отец очень ясно дал понять, что пора перерасти детское увлечение Египтом, прекратить строить из себя Индиану Джонса и вернуться домой, чтобы стать инвестиционным банкиром и зарабатывать кучу денег. Но я никогда не хотел жить такой жизнью. Я хотел жить своей собственной. – Уайетт горько рассмеялся. – Видит Бог, мне это нелегко далось. А какой был твой лучший день?

Я не сразу поняла, что мы незаметно прикончили бутылку шампанского.

– Каждое лето мама возила нас с братом на день в Ньюберипорт. На острове Плам есть птичий заповедник на побережье. На остров пускают ограниченное число машин, поэтому он всегда кажется пустынным. Мы смотрели, как гнездятся и ходят вдоль кромки воды ржанки. А вода там такая холодная, что через пару минут ты уже буквально не чувствуешь ног. Мы собирали вещи, вынесенные на берег морем: чей-то ботинок, блесну, а однажды нашли пластиковый контейнер с консервированным тунцом. – Я на секунду замялась. – Невозможно передать словами, насколько это было увлекательно. Я ощущала себя по-настоящему счастливой лишь там, где мы были втроем, а подобных мест было не слишком много.

Когда я подняла голову, Уайетт смотрел на меня так, будто впервые видел, что, возможно, соответствовало действительности. Быть может, раньше я просто не позволяла ему приглядеться получше.

– Правда или действие, – сказал он. – Выбери действие.

Я прикусила нижнюю губу, и Уайетт отвел глаза.

– Действие. – Это слово прошелестело, будто осенний лист.

– Прости, Олив.

По моему телу вдруг пробежали мурашки. Шестое чувство подсказывало, что моя жизнь сейчас разделится на «до» и «после».

– За что?

– За это. – Уайетт наклонился и поцеловал меня.

Ночь сжалась вокруг нас петлей. Уайетт, приподняв мою косу, осторожно положил мне руку на шею. Я почувствовала во рту вкус шампанского, ирисок и страха. Как ни странно, Уайетт был ошеломлен не меньше меня.

Моя рука лежала у Уайетта прямо на сердце, словно я собиралась взвесить его на одних весах с пером правды.

А потом, оттолкнув Уайетта, я с трудом поднялась на ноги и кинулась бежать сломя голову.

Ко времени перерыва на чай в 10:00 у меня возникает стойкое ощущение, что я не спала уже много дней. Когда я покидаю комфортный полумрак гробницы и выхожу на солнцепек, мышцы начинают невыносимо болеть. Кафир, болезненно худой человек, с лицом, похожим на печеное яблоко, приносит нам чай и разливает его по маленьким стаканчикам. Вы, наверное, думаете, что пить горячий чай в пустыне – все равно что чиркать спичкой по поверхности солнца, но все ровно наоборот. Как ни странно, чем горячее напиток, тем холоднее становится внутри.

– Шокран, – говорю я, принимая свой стакан чая; кафир кивает и улыбается беззубой улыбкой.

Уайетт присоединяется к нам последним. Его сопровождает инспектор Омар, наконец-то починивший свой мотоцикл.

Инспектор устремляет на меня сияющий взгляд и, слегка поклонившись, говорит:

– Ах вот, значит, она какая. Весьма рад знакомству.

Интересно, что ему наговорил обо мне Уайетт?

Омар снова поворачивается к Уайетту, продолжив обсуждение вопроса, через сколько времени удастся открыть погребальную камеру. Я все слышу, хотя и стараюсь не подслушивать. Впрочем, Джо с Альберто тоже сидят навострив уши. Когда Уайетт сообщает, что в погребальную камеру, возможно, удастся попасть уже завтра и в честь такого события на раскопки прибудет Мостафа Авад, директор Службы древностей, между нами пробегает вполне осязаемый электрический ток.

– Мы возились с этим несколько недель, – шепчет Джо. – Похоже, ты наш талисман.

Альберто, недовольно буркнув, покидает шатер кафира.

В древних гробницах имелись общественное и сугубо личное пространства. Общественное пространство было открыто для посещений, а вот личным считалось конкретное место захоронения покойного. Шахта выкапывалась перпендикулярно полу гробницы, после чего у основания шахты вырубалась, уже горизонтально, небольшая погребальная ниша. После того как саркофаг спускали в шахту и устанавливали в погребальной нише, вход в погребальную камеру закладывали цельной плитой или блоками известняка. Затем погребальную шахту засыпали песком с землей и закрывали другой известняковой плитой, тем самым запечатывая вход в приватную часть гробницы.

Плиту убрали несколько недель назад. И если верить Уайетту, что нам удастся попасть в погребальную камеру буквально завтра, значит шахту уже удалось расчистить. Я вижу уголком глаза, как Уайетт одним глотком осушает стакан и хлопает Омара по спине. Возникший в шатре Абду, попросив прощения, вручает Уайетту кипу бумаг.

– Еще три часа – и мы закругляемся, – сообщает Джо. – На такой адской жаре невозможно работать после двух дня.