Патриот - Дмитрий Ахметшин

Грубо перемешивает хохотом воздух и идёт через весь коридор, чтобы распахнуть окно. Шаги его грохочут, и Ислам с Яно втягивают головы в плечи: так не хочется, чтобы большой дядя оставлял их одних. Москитную сетку натянуть ещё не успели, Миша с наслаждением подаётся вперёд, подставляет лицо утреннему воздуху. Кажется, кирпичного цвета кожа шипит, словно раскалённая сковородка под струями воды.

Говорит оттуда:

— Как можно что-то делать в такой духоте.

И потом невпопад:

— Сейчас бы ещё пивка. А?

Начинают выползать первые аборигены, на ходу приглаживая волосы и подтягивая трусы.

— Пошлите покурим, братцы. А можно прям здесь. Теперь можно, что там. Сейчас расскажу…

Они в гостиной. Гостиные на каждом этаже типовые, только мебель может быть более или менее истёртой, на стеклянных столиках чуть больше или чуть меньше царапин. Миша разжигает сигарету, со вкусом раскуривает, сквозь дым оглядывая присутствующих. Двери хлопают и хлопают, гостиная наполняется людьми. Миша для верности стучит ногой в ближайшую дверь, и сланец полощется на пальцах, словно ставень на ветру.

Допивает из забытой кем-то на столе кружки остывший чай и начинает рассказывать. Говорит, что общежитие теперь, можно сказать, на осадном положении, конечно, у нас не война, хотя то, что происходит в соседнем здании, можно назвать войной, а его само — линией фронта, где в безопасности могут себя чувствовать только те, кто способен оплатить себе танк; и отёкшие после постели лица просыпаются напряжённым вниманием. Поначалу спрашивают, не пьян ли он, но Миша только хмыкает. Терпеливо он объясняет, что произошло. Предлагает присоединиться сейчас или, пока есть возможность, добровольно покинуть оккупированную территорию. Только потом вернуться будет уже, скорее всего, нельзя. Конечно, всё зависит от обстоятельств, но нет, ребята, посмотреть пару деньков, пойдут ли у нас дела, а потом влиться в долю, уже не получится.

Призадумались, и Ислам с Яно, скромно топчущиеся в сторонке, ощущают на себе любопытные взгляды. Они придают немалый вес выступлению Миши. Все здесь слышали о дневном происшествии, все в той или иной степени сочувствуют его главным действующим лицам.

Закончив здесь, поднимаются выше. Третий, благодаря лихорадочной и шумной деятельности всех остальных: Женьки, Лоскута, Наташи, которая активно включилась в процесс подготовки к дневной осаде, — уже в курсе всех событий, на четвёртом Леонид успел прозондировать почву, и троица попала уже на завершающую стадию спора. Счёт был не в пользу Лёни, но Миша, с ухмылкой пройдя по углям взглядов, ринулся в атаку. Он был убедителен, хотя около половины ребят отсюда изъявили желание выйти из игры сразу же. И тем не менее это был результат, на который даже не приходилось надеяться. Ислам не может поверить, что им никто не попытался набить морду. И, что самое главное, тех, кто изъявил желание уйти, нашлось довольно мало.

Правда, оставался один вопрос. Очень важный вопрос, который Хасанов, когда к пяти утра они разместились за стойкой вахтёрши, заварив на них двоих и на всех, кто пробегает мимо, огромную пивную кружку чая, задал Мише.

— Слушай. Ради чего это всё?

Миша поднимает брови:

— Ты остаёшься с нами, со своим названным братцем и ненаглядной девкой, радость моя. Разве тебе мало?

Ислам качает головой. Рассеяно перекладывает из одной стопку в другую старинные журналы: «Образование и карьера», что-то про автомобили и «Мир ПК». Рассматривает обложки, словно мечтая выдавить нужные слова из броских заголовков.

— Мишка, это касается только нас троих. Наше с Яно и Наташей дело. Не обижайся, но даже тебя это не касается. Как так вышло, что с нашей проблемой теперь носится вся общага?

— Что-то поздновато ты спохватился со «своими личными проблемами».

— Я был спокоен по одной причине: потому что был уверен, что вся эта затея провалится. Что нас пошлют куда подальше, и к вечеру, что бы я там себе ни воображал, мне, Яно и Наташке пришлось бы собрать вещи и освободить комнату.

Миша трёт переносицу. Шевелит пальцами на ногах, разглядывая их с таким выражением, как будто только что осознал, что они у него есть и могут для чего-нибудь пригодиться. Например, держать сигарету.

— Им всем нужно учиться. Получать знания, — на Хасанова снисходит приступ красноречия. — Плевать, что сейчас притесняют, сжать зубы и карабкаться вверх, потому что сверху потом удобнее плеваться и кидаться камнями. Как они могут этого не понимать, если даже я понимаю? Я не такого уж далёкого ума человек.

— Ты такой умный, только когда дело касается других. В своём глазу не заметишь и полена.

Ислам молчит, и Миша продолжает веско:

— Наши рожи показались им достаточно убедительными. Или же их настолько всё это достало, насколько даже ты себе не можешь представить. Здесь у нас не папенькины сынки вроде тех, что подруливают на учёбу на пежо. Им папеньки снимают хаты. Нет, Хасаныч, я тебе говорю точно. Здесь — такие же как мы, честные пацанчики, которых очень волнует денежный вопрос. Не знаю. Почему с тобой я — я могу тебе ответить, но не требуй от меня большего.

— Почему же?

Миша с досадой смотрит на Хасанова.

— Разоткровенничался. Что это я.

— Давай-давай. Говори, — Хасанов старается, чтобы голос звучал как можно более ровно. — Мне это важно.

— Ладно. Я к тому, Хасаныч, что я вряд ли смогу тебе вот прямо сейчас выложить. Это не умещается, — стучит костяшками пальцев по себе лбу, — вот здесь.

— Можно порциями.

Ислам готовится слушать, но Миша говорит только:

— Ты слишком беспечно живёшь.

Поднимается и, пока Хасанов осмысливает эти четыре слова, вразвалочку топает туда, где стащили со стены план эвакуации и обсуждают грядущую оборону, отбирая друг у друга карандаш и делая какие-то пометки.

Вскоре закипела работа. Запасные ключи, помимо уборщиц, вахтёрши, охраны в самом университете есть, наверное, у половины деканата, поэтому дверь нужно забаррикадировать.

С грохотом пододвигают стол, отдирают от стены и тащат, рассыпая журналы и какую-то пыльную картотеку, стенной шкаф. Стулья с высокими спинками и тонкими металлическими ножками, напоминающими копыта, с разбегу впечатают в общую груду.

Кто-то позвонил Паше, и Калинин примчался с двумя спортивными сумками, набитыми одеждой, едва успел прошмыгнуть внутрь, прежде чем стол пододвинули настолько, что дверь невозможно стало открыть.

— Вот и закрылось наше убежище, — сказал он, вспомнив не то какой-то фильм, не то компьютерную игру.

Калинин из тех, кого Мишаня называл «папенькиными сынками», однако даже при наличии приносящего доход бизнеса у отца и вполне обеспеченного будущего он был свой в доску. Касательно него как раз Ислам был уверен. Весь этот бунт Паше нужен только в качестве развлечения, жизненного опыта, экзотических оттенков в калейдоскопе собственной жизни. Он всегда и везде чувствовал себя в главной роли и поэтому от широты души стремился простереть руку до всего, до чего можно дотянуться, и во все стороны одновременно. Возможно, эта его самостоятельность и живое, неунывающее любопытство рано или поздно доведут его до беды, но Исламу просто не верится, что этому тонкокостному молодому человеку с непослушными вихрами и открытой улыбкой хоть что-нибудь способно причинить вред.