Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

Испорченная, как все о ней и говорят, Джейни опускает усталое тело в кресло миссис Рэкхэм. Джейни всего девятнадцать лет, а ноги ее уже туги и испещрены прожилками, что твой свиной рулет, и любая возможность отдыха для них — благословение. Кисти рук ее, красные, точно вареные раки, составляют живой контраст белому фарфору хозяйской чайной чашки, в ручку которой Джейни просовывает указательный палец. Она робко оттопыривает мизинец, пытаясь понять, возникает ли при этом какое-либо различие в том, как чашка снимается со стола.

Однако на этом терпение Бога приходит к концу. Звон дверного колокольчика заставляет Джейни выпрыгнуть из кресла.

— Входите, Летти, — говорит Рэкхэм, однако ошибается: входит все та же Клара. И за что только он платит прислуге? Или пока он здесь трудится, дом погрузился в окончательный хаос? Но тут Уильям вспоминает: пятнадцать минут назад он сам отправил Летти с поручением к торговцам канцелярскими принадлежностями.

— Я полагаю, пришел доктор Керлью?

Снова ошибка. Клара сообщает, что ни доброго доктора, ни Беатрисы покамест не видно, зато прибыли с визитом мистер Бодли и мистер Эшвелл. Они (с добросовестной презрительностью цитирует Клара) вызывают его на поединок, собираясь исполнить друг при друге обязанности секундантов, и требуя, чтобы Рэкхэм сам выбрал оружие.

— Я скоро выйду к ним, — говорит он. — Скажите им, пусть чувствуют себя как дома.

Если мы и вправе хоть в чем-то полагаться на Бодли и Эшвелла, так это в умении чувствовать себя как дома где бы то ни было. Когда Уильям добирается, попутно читая бумаги, до места, на котором можно естественным образом прерваться, и спускается вниз, он застает их развалившимися в креслах курительной и лениво пинающими друг друга по ногам, тягаясь за право упокоить оные на облысевшей голове тигриного чучела.

— Ave,[32]Рэкхэмус! — произносит, прибегая к старому школьному приветствию, Эшвелл.

— Боже мой, Билл, — восклицает Бодли. — А глаза-то у тебя еще и похуже моих! Ты что же, всю ночь вставлял кому-то?

— Да, а кроме того, я начинаю новую жизнь, — выпаливает в ответ Уильям. Он готов ко всему! В день, подобный сегодняшнему, что бы ни послал ему Бог, желая его разогорчить — недосып, обожженные пальцы, упавшую на пол Агнес, гору прескучнейших бумаг, которую ему придется перелопатить, или остроты друзей-холостяков, — он ничему не позволит омрачить блеск его торжества.

Помогает, однако, и то, что в обществе Бодли и Эшвелла он всегда остается достопочтенным холостяком. Для этой парочки Агнес попросту не существует до той поры, пока о ней не упомянет Уильям. Надо признать, впрочем, что здесь, в доме Рэкхэма, отрицать ее существование труднее, чем на улицах Лондона или Парижа, ибо напоминания о ней разбросаны повсюду. Салфетки на подголовниках кресел связаны ею; скатерти пестрят ее вышивками; под каждой вазой, подсвечником и безделушкой почти наверняка отыщется салфеточка или подставочка, изысканно изукрашенная мастеровитыми ручками миссис Рэкхэм. Даже на кипарисовом ящике для сигар красуется расшитый Агнес чехольчик (в пять ниток разных цветов да еще и с шелковыми кистями). Однако Уильям («Сигару, Бодли?») настолько привык к пышным прикрасам, коими супруга покрыла все, что попадается ему на глаза, что перестал их замечать.

В определенном смысле, эта манера Бодли и Эшвелла — неприятие самого существования миссис Рэкхэм — свидетельствует скорее об их участливости, чем о бесчувственности. Они тактично не касаются брака Уильяма без особой на то необходимости, как если бы брак этот был неким больным, коего бессмысленно поторапливать с выздоровлением. И Уильям благодарен им, по-настоящему благодарен, за готовность разыгрывать трех мудрых мартышек (хорошо, пусть двух), не видящих зла, не слышащих зла и… ну ладно, он не знает, говорят ли они об Агнес, оказавшись в каком-то ином обществе, что-либо недоброе. Уильям надеется, что не говорят.

— Однако ты должен нам кое-что рассказать, — говорит Эшвелл по прошествии нескольких минут, отданных сплетням и сигарам. — Ты должен открыть нам тайну миссис Фокс. Ну-ка, Билл: в чем состоят ее добродетели? — оставляя, разумеется, в стороне Добродетель, как таковую.

— А разве может быть добродетельной женщина, подвизающаяся среди проституток? — возражает ему Бодли.

— Так ведь в этом и состоит первейшее требование, ммм? — отвечает Эшвелл, — к женщине, избравшей подобное занятие.

— Да, но соприкосновение с Пороком развращает! — протестует Бодли. — Неужели ты этого до сих пор не заметил?

Уильям щелчком отправляет свою сигару в камин.

— Я уверен, что миссис Фокс никакому пороку не подвластна. Она — наместник Господа, только в шляпке. Именно эту мысль внушал мне Генри с первого же дня его знакомства с нею. Впрочем, наверное, не с первого, поскольку навещает он меня не так чтобы часто. — Уильям откидывается в кресле, вглядывается в потолок, желая убедиться, не витают ли там все еще остатки прежних ведшихся здесь разговоров. — Она такая хорошая, Уильям, — так он твердил мне. Такая хорошая. Достанется же какому-то счастливцу в жены святая женщина.

— Да, но что он думает о ее якшанье с блудницами?

— Этого он мне не говорил. Полагаю, оно ему не нравится.

— Бедный Генри. Мрачная тень Греха встает между ним и его любовью. Уильям в насмешливом неодобрении грозит ему пальцем.

— Перестань, Бодли, перестань, ты же знаешь, Генри страшно оскорбился бы, услышь он, как это слово употребляется применительно к чувствами, коими он проникся к миссис Фокс.

— Какое именно слово? Грех?

— О нет, Любовь! — укоризненно произносит Уильям. — Любой намек на то, что он влюблен в миссис Эммелин Фокс…

— Ха, да ведь это так же бросается в глаза, как нос на его лице, — усмехается Эшвелл. — Что же еще, по его представлениям, так часто сводит их вместе? Необоримая прелесть словопрений по поводу Священного писания?

— Да-да, именно она! — восклицает Уильям. — Тебе не следует забывать о том, что оба они бешено благочестивы. Каждый слух о преобразовании или промахе Церкви — у нас либо за границей — возбуждает в них нестерпимый интерес. («Тогда почему же они и слышать не желают о нашей новой книге?» — бормочет Бодли.) Что же касается работы миссис Фокс в «Обществе спасения», она, по рассказам Генри, трудится там исключительно во имя Божие. Ну, сами знаете: возвращение душ в овчарню…

— Нет, старый друг мой, нет, — поправляет его Бодли. — Души возвращаются в лоно Церкви, а в овчарню — заблудшие овцы.

— Что до Генри, — упорствует Уильям. — Он все еще одержим желанием обратиться в пастора. Впрочем, не помню — в пастора, викария, приходского священника? Чем дольше он растолковывает мне различия между ними, тем меньше разницы я в них нахожу.

— Вся разница в том, — произносит, подмигивая, Бодли, — какую часть церковной десятины они прибирают к рукам.