Запретное чтение - Ребекка Маккаи

— И кому приятно смотреть на такую грустную собаку? — спросил он, похлопал по крышке ладонью и поставил коробку на журнальный столик в гостиной.

— Ну ладно, — объявила Марта. — Сейчас будем обедать! Леон, ты пока покажи гостям дом, а я буду накрывать на стол.

Я поймала себя на том, что даже не пытаюсь отказаться от приглашения.

Леон проводил нас в столовую, и каждый раз, когда он делал шаг левой ногой, колено все больше сгибалось, как будто было сделано из проржавевшего металла.

— Это Аня, — сказал он, остановившись перед столиком с фотографиями в серебряных рамках и взяв в руки одну из них, на которой была изображена девушка-подросток с прической из восьмидесятых и в бирюзовой кофточке. — Помнишь нашу красавицу?

Я ее помнила. Она была моей ровесницей, и родители что-то рассказывали мне о том, что она увлеклась наркотиками и сбежала из дома.

— У нее уже двое детей! Одному пять, другому два. Оба мальчики! И без мужа!

Иэн, прищурившись, смотрел на фотографию, стоявшую на самом краю столика.

— А это малышка Дора! — объявил Леон.

Иэн взял фотографию в руки. Это был студийный портрет хорька, его мордочка занимала почти весь кадр; фон был мраморно-синим. Я отвела глаза от снимка и стала смотреть в стену, чтобы не расхохотаться.

— Она ваша? — спросил Иэн, прижимая фотографию чуть ли не к самому носу.

— Она умерла в 1998-м. А вот эта все еще жива! Ее зовут Клара. — И Леон указал на другую фотографию, на этот раз любительский снимок, на котором к хорьку прижималась щекой Марта. — Это — Леви, а это — Валентина.

Я только сейчас разглядела, что почти половина фотографий на столике были портретами хорьков или семейными снимками, на которых хорьки присутствовали в виде мохнатых комочков, свернувшихся на коленях у Леона. Так вот что это за запах. Запах хорьков и продуктов их жизнедеятельности.

— Аня полюбила хорьков, когда ей было тринадцать, и с тех пор мы всегда их держали, — объяснил Леон. — Когда Ане было тринадцать, она много грустила и писала прекрасные стихи. Я могу вам попозже показать. Нам очень хотелось сделать ее счастливой, и вот поэтому у нас в доме появились хорьки.

— Подростки очень опасны! — со знанием дела ввернул Иэн.

Леон хлопнул его по спине.

— А ты классный парень! — воскликнул он.

Произношение у Леона было гораздо мягче, чем у отца, хотя они приехали в Америку примерно в одно и то же время и были родом из одного и того же города. Старшая сестра Леона часто оставалась присмотреть за моим отцом, когда он был маленьким, и была его первой (и неразделенной) любовью.

После того как мы осмотрели первый этаж, Леон повел Иэна в подвал знакомиться с хорьками. Я этой экскурсии избежала, вызвавшись помочь Марте на кухне. Она готовила спагетти с фрикадельками и пекла чесночный хлеб. Теперь для полного соответствия образу ей оставалось только воскликнуть, какая же я стала худющая, и назвать меня cara[57].

— Твой отец рассказал нам, что мальчик потерял мать! — крикнула Марта сквозь шум воды — она мыла под краном листья салата.

— Нет, не совсем, — ответила я. — Она пыталась покончить с собой, но сейчас с ней все в порядке.

Марта покачала головой.

— Рано или поздно попытка может оказаться успешной, — сказала она. — Не так уж это и трудно! До чего же безумной должна быть страна, чтобы людям хотелось покончить с собой! В других странах люди каждый день борются за жизнь, уворачиваются от пуль, едят по пять комочков риса в день, а тут говорят: «Ах, что вы, остаться в живых в стране, где так много еды? Нет уж, спасибо, это не для меня!»

Я подозревала, что в стране, в которой была изобретена русская рулетка, тоже хватает самоубийц, но понимала, что сейчас не время об этом говорить.

— Это так грустно, — сказала она. — Остаться сиротой в Америке… Но его обязательно усыновят. Люди с радостью усыновляют белых детей.

Я ошеломленно помешивала спагетти в кастрюле. Наконец мне удалось объяснить, что я везу Иэна в Вермонт, где он пока поживет у своей бабушки.

— Планы немного изменились, — сказала я. — Мои родители об этом ничего не знали. Но я уверена, что все наладится. Его бабушка — хорошая женщина, уравновешенная, она вполне в состоянии о нем позаботиться.

Минуту спустя в кухне появился Иэн, он гордо продемонстрировал мне три красные отметины у себя на большом пальце — укус Валентины.

— Хорошенько промой рану, — посоветовала я. — С мылом.

Мне не хотелось даже думать, каким станет Иэн, если заразится бешенством.

Вскоре мы все сидели за большим обеденным столом, и запах чеснока милосердно перекрывал запах хорька. Мы все замолчали, когда Леон торжественно воздел руки над едой и закрыл глаза.

— Как говорят у нас в Старом Свете, — произнес он нараспев, совсем как священник, — кушайте — не подавитесь!

Иэн расхохотался и в ту же секунду коршуном набросился на чесночный хлеб, стоявший на противоположном краю стола. Прежде он всегда исправно склонял голову перед едой, и мне казалось, что с каждым разом его молитвы становились все длиннее и длиннее. Правда, я не была уверена, что он молится по-настоящему, уж больно торжественное у него становилось лицо, и к тому же он все время приоткрывал один глаз, чтобы проверить, смотрю я на него или нет. Но сегодня мне показалось, что он остался вполне удовлетворен шуточным благословением Леона.

Он впечатлил Лабазниковых бесконечным перечислением мировых столиц и особенно тем, что ему были известны даже самые новые — Ташкент, Душанбе, Загреб. Марта хлопала в ладоши и подкладывала ему салат.

После чая с печеньем Марта объявила:

— Я покажу вам ваши комнаты.

Я не собиралась оставаться здесь на ночь, но возможность сэкономить на гостинице была соблазнительна. Марта уложила Иэна в маленькой гостевой, а мне постелила в старой комнате Ани, которую сохранили в точности в том виде, в каком девочка ее оставила, когда ей было семнадцать. К стенам были приклеены карандашные наброски рук и ног, на полках рядом со школьными учебниками и любовными романами лежал стеклянный шар со снежным пейзажем внутри, африканская маска и бутылка со слоями разноцветного песка. Я подумала, что Аня, возможно, так ни разу и не возвращалась в эту комнату с тех пор, как из нее сбежала.

Я с любопытством все тут рассмотрела: заглянула в шкаф, где до сих пор висела подростковая одежда, порылась в школьных работах, которыми оказался набит ящик стола: «Использование стилистического приема гипербола в романе Сэлинджера ʽНад пропастью во ржиʼ». Я вспомнила, как однажды мы с Аней играли у кого-то в подвале в «Монополию», пока взрослые пили и ели наверху. Когда я забрала ее последнюю пятисотдолларовую купюру, Аня заплакала, а потом утверждала, что это был приступ аллергии. «Наверное, раньше у них была кошка», — объясняла она.