Когда бог был кроликом - Сара Уинман

Я подлила в бокал вина. Я-то себя заморозила.

— Что у тебя с работой, кстати? — спросил он.

— Запаниковала и бросила.

— Все то же самое?

— Да, никак не могу осесть и успокоиться. Ты же знаешь, я непоседливая. Переехала к Нэнси. Да ничего страшного.

— Точно?

Молчание.

— Точно, Элл?

— Да, со мной все в порядке. Просто не хочу пока останавливаться на чем-то одном. — Я допила вино. — Что будешь делать сегодня вечером?

— Лягу в постель и засну с пивом в руке.

— Сексуально.

— Просто не самый удачный день, да и неделя тоже.

Я молчала, затаив дыхание, и слышала, как на брата опускается темнота.

— Возвращайся, — попросила я. — Я по тебе скучаю. Мы все скучаем.

Молчание.

— Ты же знаешь, что мне надо быть здесь.

— Все еще надо?

— Да. Работа. Сама понимаешь.

— Ты терпеть не можешь эту работу.

— Зато деньги люблю.

— Какая ты задница. — Я засмеялась. Глотнула еще вина. — Эта работа, она не твоя.

— Возможно. А что мое, Элл?

Мы оба помолчали.

— Тебе надо познакомиться с кем-нибудь, — сказала я.

— Я уж давно забил на это. — Он зевнул.

— И в хоре у вас никого нет?

— Мы там все уже друг друга перетрахали.

— А…

— Этим мы там и занимаемся.

— Понимаю.

— У меня нет друзей, — сказал он, а я опять засмеялась.

В эту игру мы уже играли, она была мне знакома.

— У меня тоже, — сказала я. — Уроды мы с тобой. Он громко открыл следующую бутылку.

— Как там Рыжик?

— Держится.

— Блин.

Я слышала, как он пьет.

— Ты бы позвонил маме с папой.

— Знаю. Передай им привет и что я их люблю.

Сам бы мог передать, подумала я.

— Просто очень плохой день, — объяснил он.

Я подкинула в камин полено.

— На следующей неделе мы поем на свадьбе у приятеля. — Он явно старался, чтобы голос звучал повеселее.

— Здорово.

— Да. Это типа наше первое настоящее выступление.

— Обалдеть.

— Точно.

— Значит, тебе есть чего ждать от будущего.

— Да, есть, — согласился он.

— Я соскучилась.

— Я тоже.

Крошечные искры улетали в широкую каминную трубу и там гасли, как умирающие звезды. У брата и раньше бывали такие периоды, когда яркость, бывшая его сутью, вдруг тускнела и глохла. Мать считала, что во всем виновато регби, удары по голове и сотрясение. Я полагала, что всё дело в моей тайне, бремя которой он нес всю жизнь. А отец просто думал, что из-за своей ориентации он иногда бывает очень одинок. А возможно, свою роль сыграли все три фактора, подумала я.

17 марта 1996

Дорогая Дженни.

Надеюсь, у тебя все в порядке. Я не представляю, как ты жила все эти годы, и поэтому мне трудно писать это письмо. Спасибо тебе за откровенность; разумеется, я не собираюсь отворачиваться от тебя; наоборот, я хочу знать больше: что и как случилось с моей лучшей подругой и почему она оказалась там, где оказалась. Если захочешь рассказать мне, я буду рада. Прошлую неделю я провела в Корнуолле и все время думала о тебе. Все шлют тебе привет, особенно Джо, он сейчас в Нью-Йорке. Все помнят и любят тебя. Мне бы очень хотелось повидаться с тобой, Дженни. Отец говорит, что для этого ты должна подать заявку на разрешение посещения. Так, да? Я бы с радостью приехала, но мне совсем не хочется, чтобы ты чувствовала себя неловко. Может, я слишком спешу? Такой уж я стала. И письма писать, к сожалению, совсем разучилась. Мне надо так много рассказать тебе, как будто все эти годы я ждала только тебя, чтобы выложить все, что случилось в моей жизни. Марки я положу в конверт, и еще я отправила тебе почтовый перевод. Папа говорит, тебе могут понадобиться деньги на собственное одеяло и еще на что-нибудь, чтобы сделать комнату своей, а не казенной. А я даже и не знала, что вам можно заказывать вещи по каталогу. Обязательно напиши, если я могу помочь тебе еще чем-то.

Надеюсь, те люди, что окружают тебя, добры к тебе. Держись.

Береги себя.

С любовью.

Элл.

Три недели спустя она рассказала мне все. Слова падали с ее пера, догоняя одно другое, словно ей не терпелось исповедоваться, но только не оправдаться: в ее рассказе было две стороны, было намерение и деяние, свобода и последствия — она ничего не скрыла.

О месяцах, которые предшествовали событию, она писала без знаков препинания, ведь побои и оскорбления следовали друг за другом без пауз и перерывов, а в итоге она, окровавленная и задыхающаяся, оказалась на полу в ванной, а он засовывал ей в рот головку душа. Она писала, что сделала бы это уже тогда, когда он наклонился над ней и потянулся к крану. Но ничего подходящего не оказалось в тот момент под рукой, да и запястье у нее было сломано и бессильно висело под прямым углом к руке. Поэтому она просто лежала на полу, пока продолжались побои, а потом услышала удаляющиеся по коридору шаги и звук захлопнутой двери.

«Я пересолила спагетти болоньезе!» Так она и написала с ироничным восклицательным знаком в конце. Этот восклицательный знак надорвал мне сердце.

Она не стала сообщать в полицию. Вместо этого той же ночью, под дождем, она доплелась до безлюдной и пользующейся дурной репутацией улицы, высыпала на землю все содержимое своей сумочки, потом добралась до телефонной будки и только тогда позвонила и полицию. Она сказала, что на нее напали и ограбили. Ее отправили в больницу и там лечили и заботились о ней, но она знала, что они ей не верят, потому что никто уже давно не верил в череду неудачных падений и ушибов, приключившуюся на третьем и четвертом году ее брака: не верила даже Линда, и не верили соседи, скрывающие свое неверие за завесой молчания. А когда он пришел забирать ее из больницы, то рыдал и клялся, что отомстит ублюдку, который сделал это с ней, и вот тогда-то она поняла, что сделает это, и тем определила свою жизнь на следующие девять лет.

В тот вечер, когда все случилось, дома его ждало не обещанное домашнее рагу, а еда навынос, причем еда китайская, которую он не любил, а она любила, но уже давно не осмеливалась покупать, но в тот вечер ей надо было, чтобы он разозлился, понимаете? Она заказала ее в одном из старейших ресторанов Ливерпуля, в «Золотом лотосе». Это был ее любимый ресторан, и там готовили ее любимое блюдо — креветки с чили, чесноком и имбирем; это блюдо было одним из очень немногих вещей, которые возвращали ей уверенность в себе, особенно если запивать его бокалом холодного белого вина. Хотя синяки у нее почти сошли (прошло уже шесть недель), под глазами еще оставались черные круги, и с ними она казалась жалкой и неопасной, что в тот вечер было очень кстати. Она молча села за стол. Положила ему на тарелку рис и спросила, как прошел день, но он велел ей заткнуться. Она съела креветку и протянула ему пиво. Он ударил ее бутылкой по голове.