Земляничный вор - Джоанн Харрис

– Лгунья.

– Значит, говорить ты все-таки умеешь! – воскликнула она.

Ветер что-то ленился, и я заставила его слегка подергать ее за юбку, так что она была вынуждена придерживать ее обеими руками.

– Ну что ж, ничего удивительного, – неприязненным тоном продолжала она. – Мой отец, наверное, думал, что помогает невинной маленькой девочке, только со мной ваши трюки не пройдут! И если ты думаешь, что я без борьбы позволю тебе забрать его землю, то очень скоро будешь думать иначе.

– Моя земля. Мой лес, – прогудела я теневым голосом, и ветер подул чуточку сильнее.

Но мадам Монтур ничего этого не заметила.

– Мой отец был очень сложным человеком, – сказала она. – И его завещание полностью это подтверждает. Так что ты пока даже не начинай подсчитывать будущие доходы. Еще не поздно все переменить!

И с этими словами она захлопнула дверь; мы с Бамом так и остались стоять на пороге, вид у Бама был довольно свирепый, и он что-то гневно стрекотал. Налетел новый, более сильный порыв ветра. Ветер засвистел в дверных петлях, загремел на крыше отставшей черепицей, но мадам Монтур из дома больше не вышла, хотя я точно знала: она стоит за дверью, смотрит на нас сквозь замочную скважину, слушает вой ветра и ждет, когда я уберусь.

Тогда я грозно сказала теневым голосом: Сука!, и ветер стал сдувать черепицу с крыши одну за другой, точно игральные карты. Две, три, четырепятьшесть – черепица сперва взлетала в монотонно-серое небо, а потом падала во двор рядом с курятником и с треском разбивалась о пересохшую землю. Я еще постояла немного, потом бегом бросилась через поле в мой лес, уселась там у колодца желаний и съела весь шоколад, который принесла для Янника.

Но и шоколад не помог: мне по-прежнему было почему-то грустно, и тогда я вытащила альбом и нарисовала мадам Монтур в виде уродливого жадного фламинго. Получилось смешно, и я даже рассмеялась, хотя мне все еще было грустно. Это же несправедливо! Мать Янника не имеет никакого права вмешиваться в его дела и решать, с кем ему дружить, а с кем не дружить. И потом, раз у нее и так есть и ферма, и поля, то зачем ей еще и мой лес хочется заполучить?

Пусть этот ветер дует, пусть унесет ее прочь, шептала я, наклонившись над колодцем желаний. Пусть произойдет Случайность, и пусть она никогда не вернется назад!

Колодец шепотом откликнулся: Никогда не вернется назад! – а ветер подхватил этот шепот и унес его прочь. Никогда не вернется назад! Никогда не вернется назад! Это звучало почти как тот магический шепот, который Оми Маджуби называет васвас[22], но на самом деле это был голос ветра, то раздраженный и ворчливый, то нежно воркующий, а то безумный…

Я вырвала листок с рисунком из альбома, разорвала на кусочки и разбросала, чтобы их унес ветер, и они полетели над моей земляничной поляной, как птицы. Может, и Нарсис сейчас подхвачен этим ветром, вдруг подумала я, и наблюдает за мной. Мама говорит, что мертвые всегда среди нас, что они остаются среди нас так долго, как мы их помним. Возможно, именно поэтому Нарсис и оставил мне свой лес. Пока растут кустики земляники, он будет здесь. И пока я буду его помнить.

Назад я возвращалась по берегу реки. Пошел несильный дождь, и легкая рябь, поднятая ветром на гладкой коричневой поверхности Танн, была похожа на перья. Ру жег мусор на берегу рядом с тем местом, где стоял на якоре его плавучий дом. Белый дым столбом поднимался вверх.

Ру заметил меня и помахал рукой. Я подбежала, поцеловала его, обняла и почувствовала его запах. Так от него пахнет, когда он ночует под открытым небом, у костра. До чего же и мне хочется хоть иногда иметь возможность ночевать под открытым небом! Вот стану старше, тогда, может, так и буду делать. Выкопаю в моем лесу костровую яму и стану жить там, питаясь одной земляникой.

– Тебе давно пора дома быть. Поздно уже, – сказал Ру.

Мне захотелось погулять.

– Но ты же знаешь, как Вианн всегда беспокоится.

Это правда, подумала я. Она вообще слишком много беспокоится. Из-за реки. Из-за ветра. Из-за других людей. Из-за дождя. Из-за духов. Я вот никогда и ничего не буду бояться. Ни духов, ни чего бы то ни было еще. Я так Ру и заявила, но он только улыбнулся и сказал:

– Всем нам поначалу так кажется. Ты сама все поймешь, когда станешь взрослой.

Вот только взрослой я никогда не стану. Хотя много раз слышала, как многие говорят: «Погоди, вот станешь взрослой…» Звучит почти как заклинание. Или проклятие.

Ты же ничего не боишься, сказала я Ру, а он опять улыбнулся и возразил:

– Ты бы просто удивилась, если б узнала, скольких вещей я боюсь.

А потом он поцеловал меня в макушку и спросил:

– Я слышал, Анук на Пасху к нам, вниз, собралась?

К нам, вниз. Какое странное выражение! Словно Париж – это какая-то гора. Хотя он, конечно, на севере, а мы на юге… А с другой стороны, я, например, ни разу не слышала, чтобы Ру сказал «домой», он вообще слово «дом» не употребляет.

Ру бросил в костер еще охапку листьев и сообщил:

– Я, наверное, чуть дальше пройду по реке.

Дальше пройду. Это я хорошо понимаю. Я знаю, что Ру любит весной пускаться в плавание, чтобы «отряхнуть с ног пыль Ланскне». Хотя все последние шесть лет его судно так и стояло на приколе возле Маро, и я уже стала думать, что теперь так будет всегда.

Он заметил, какое у меня стало лицо, и принялся объяснять:

– Розетт, я же вернусь. Я же совсем ненадолго. А это место всегда было мне не по душе. Уж больно много здесь религиозных фанатиков и любителей совать нос в чужие дела. Да и слишком давно уже я здесь живу. Пожалуй, чересчур давно.

Я смотрела на него, прекрасно понимая, почему он все это говорит. Все это из-за Нарсиса, из-за моего леса, из-за возложенной на Ру обязанности быть за все это ответственным. Нарсис оставил эту землю под опеку, а это означало, что Ру должен о ней заботиться и сохранить ее для меня. А значит, он обязан находиться рядом со мной – по крайней мере, пока мне не исполнится двадцать один год. Но Ру терпеть не может подобных ограничений. Он не хочет ни конкретный адрес иметь, ни паспорт завести. По-моему, если бы он мог обойтись вообще без имени, он бы так без имени и жил. Мне хотелось сказать ему: Ты должен остаться. Нарсис хотел, чтобы теперь ты за все это отвечал. Если ты уедешь, что тогда помешает мадам Монтур отнять у меня лес? Но ветер уже начал меняться; он рвал дым на куски, как бумагу, и единственное, что я осмелилась сказать вслух своим теневым голосом, это «Нарсис», и мне очень хотелось надеяться, что Ру все поймет.

Он отвернулся. Тяжко вздохнул, а потом сказал:

– Старик знал, что делает. Он думал, что сможет удержать меня в Ланскне, накрепко привязав к куску земли, как и сам себя к своей ферме привязал. – Голос Ру звучал тихо, но я чувствовала, что под этим внешним спокойствием бушует пламя гнева. – На что он, собственно, рассчитывал, а? Что в итоге я это место полюблю? Что предам себя? Предам себя настоящего? И ради чего?