Белинда - Рода Броутон

на него свои большие тоскующие глаза. – Вы думаете, что этого хватит? Что этого достаточно для счастья и больше ничего не нужно?

В тоне, каким она произносит эту последнюю фразу, звучит невыразимая, страстная печаль. О, если бы он мог дать ей это исцеляющее снадобье, с каким восторгом она упала бы к его ногам и благословила его!

– Так как области познания нет пределов… – начинает профессор, но Белинда снова перебивает его:

– Нет, нет, конечно нет! Я понимаю! Но как подступиться к этому, вот вопрос! Я думала… я полагала… я надеялась… что, может быть, вы поможете мне в этом… согласитесь руководить мною!

Снова он бросает на нее подозрительный взгляд. Разве не с этой самой просьбой двуличная Сара начала свой поход на него? Не того же ли разбора эта жажда знаний, и не угаснет ли она так же поразительно легко?

– Разумеется, – торопится она, превратно истолковывая причину его колебаний, – я не могу ожидать, чтобы вы тратили на меня много времени, но я думала, что… что, быть может, вы согласитесь лишь направить меня на путь… время от времени одалживать мне какую-нибудь книгу?

– Я не имею привычки одалживать свои книги, – отвечает он все еще подозрительно, – но был бы счастлив сделать исключение для вас, если бы убедился, что ваше стремление к самообразованию искренне.

– Искренне! – восклицает она с негодованием и удивлением. – Но почему же оно может быть неискренним? Какой резон может быть у меня для притворства?

Некоторое смущение, смешанное с обидой, отражается на лице Форта.

– Вы не забыли, конечно, – говорит он, – тот интерес к литературе, который притворно выказывала ваша сестра…

Профессор внезапно умолкает, так как особа, о которой идет речь, в то же мгновение входит в комнату под прикрытием бабушки и целой своры чистеньких собачек.

– Как поживаете? – восклицает она, подавая гостю руку с такой веселой и непринужденной улыбкой, точно они расстались только накануне лучшими друзьями. Воспоминание об их последнем свидании, по-видимому, нимало ее не смущает. Она ни секунды не сомневается в том, что нынешний визит нанесен именно ей.

Но такому заключению отнюдь не соответствует поспешность, с какой ее экс-поклонник берется за шляпу, бормоча что-то про поезд, на который боится опоздать.

– А как же книги? – спрашивает Белинда с нерешительной тоской, когда наступает ее черед прощаться. – Вы ведь не забудете про книги?

Ей кажется, будто он уносит с собой ее новую, слабую, лихорадочную надежду, и она не может отпустить ее без борьбы.

– Я подумаю об этом, – поспешно отвечает он, бросая подозрительный взгляд на Сару, – я… я извещу вас.

– Что это за история с книгами? – спрашивает Сара с любопытством, едва за профессором закрылась дверь. – Он что, собирается снабжать тебя книгами? Старый греховодник! Ведь и мое юное сердце он когда-то обольстил именно книгами! Полагаю, он решил последовать примеру Иакова: не сумев получить Рахиль, он пытается довольствоваться Лией![78] Ну, Лия, что ты на это скажешь?

– Какая у него неопрятная манера сидеть! – с досадой говорит миссис Черчилль, направляясь к креслу, которое только что занимал гость, чтобы поправить чехол. – Эти свободные чехлы никуда не годятся. Уж надеюсь, он не станет спешить с повторным визитом… Одно несомненно: никто из нас не выразил ни малейшего желания увидеть его снова.

– Если я и не выразила этого, то почувствовала, – отвечает Белинда раздражительно. – Я хочу увидеть его снова.

В ответ миссис Черчилль лишь молча пожимает плечами. Она и Сара в последнее время усвоили эту манеру в ответ на вспышки раздражения Белинды – характер ее, прежде такой мягкий и кроткий, стал теперь совершенно неузнаваем. Им приходилось просто терпеть это, не вступая в споры.

– Как он удивительно дурен собой! – восклицает Сара. – Я не могу смотреть на него без смеха. Он напоминает мне описание миссис Конради у Чарльза Лэма: «Всякий, кто хоть раз видел миссис Конради, признавал, что это самая некрасивая женщина, какую только ему доводилось встречать в жизни. День, когда вам впервые дано увидеть ее, становится эпохой в вашей жизни. Вы рады, что видели ее, – как рады видеть Стоунхендж!»[79]

Миссис Черчилль лениво смеется.

– Какая у тебя память, дитя мое!

– Я помню и дальше, – заявляет Сара, поощренная похвалой. – «Никто не скажет, что ее можно забыть, раз увидев. Никто и никогда не извинялся перед ней за то, что, встретив ее на улице, не узнал, – никто бы не поверил такому оправданию».

– Ты всегда была к нему несправедлива, – строго замечает Белинда, – в нем есть одна сторона, интеллектуальная, которую ты совершенно неспособна оценить!

– Совершенно! – миролюбиво соглашается сестра. – Да и ты тоже, я надеялась!

– Я, по крайней мере, знаю, что она у него есть! – сердито вскрикивает Белинда, начиная беспокойно мерить комнату шагами. Эту манеру она усвоила за последний год, и ею изрядно досаждала домашним. – Я признаю ее, я ценю ее и сама желала бы подражать ей, если бы могла!

– С каких это пор? – сухо вопрошает Сара.

В ее, по-видимому, невинном вопросе есть что-то такое, что больно задевает расстроенные нервы Белинды.

– Тяжело видеть, что над тобой смеются и стараются нарядить в шутовской колпак, когда ты употребляешь все усилия для самосовершенствования! Стоит ли стараться в такой атмосфере? Стоит ли бороться…

Она заливается слезами и убегает из комнаты.

– Ее характер становится невозможным! – восклицает миссис Черчилль, всплеснув своими прелестными белыми ручками.

Но Сара лишь замечает: «Бедняжка!» – самым сострадательным тоном, и принимается целовать собачек.

Глава III

Год близится к своему закату. С каждым днем сумерки отвоевывают лишнюю частицу у света. Но Лондон весел и оживлен; в нем сейчас больше уютного дружелюбия и светской жизни, чем в лихорадочном июне. В театрах идут две-три удачные пьесы, а витрины магазинов манят теплом мехов. Вокруг Черчиллей закрутилась череда небольших обедов и танцевальных вечеров.

Вот уже и середина декабря. Желание миссис Черчилль, чтобы визит профессора Форта не повторялся, постигла обычная участь всех желаний: оно не исполнилось. Форт стал бывать у них так часто, что даже собаки перестали на него лаять, хотя и не дошли до такого лицемерия, чтобы вилять хвостом при его появлении. Да, по правде сказать, он и не пытался заслужить их расположение ни лаской, ни вежливостью. Однако даже тупоумный Томми понял, что должен проводить его не в гостиную, а в маленькую заднюю комнату, откуда были удалены банки с красками Сары и весь тот хлам, в котором она души не чает. Помещение снабдили перьями, чернилами и словарями, торжественно окрестив его «кабинетом». Страсть Белинды к наукам