Пианист. Варшавские дневники 1939-1945 - Владислав Шпильман

16 июня 1943 года

Ко мне сегодня пришел один молодой человек, я был знаком с его отцом в Оберзиге. Молодой человек работает здесь в военном госпитале. Он стал свидетелем того, как трое немецких полицейских застрелили какого-то штатского. Они потребовали предъявить документы и увидели, что он еврей, завели его в подворотню и застрелили. Пальто забрали, а тело оставили лежать.

Другой свидетель, еврей, рассказывает: «Мы уже семь дней сидели в подвале одного из домов в гетто, дом над нами горел. Женщины вышли наружу, а потом и мы, мужчины. Нескольких человек застрелили, мой брат принял яд. Остальных увезли на Umschlagplatz, погрузили в вагоны для скота и отправили в Треблинку. Женщин там сожгли сразу, а меня отправили на работы, обращались с нами ужасно. Нам ничего не давали есть и заставляли тяжело работать. Я писал друзьям: пришлите мне яду, я этого не выдержу, многие умирают».

Пани Жайт в течение года прислуживала в резиденции службы безопасности и часто бывала свидетелем жутких издевательств над работавшими там евреями. Их ужасно били. Одного из них на целый день поставили стоять на груде кокса голым в сильный мороз. Какой-то гестаповец проходил мимо и застрелил его. Многих евреев так убили — походя, ни за что.

Теперь уничтожены последние обитатели гетто. Один эсэсовец хвастался, что стрелял в евреев, выскакивавших из горящих домов. Все гетто — это сплошные руины и пожарища.

И так мы хотим выиграть эту войну, звери! Этим массовым уничтожением евреев мы войну окончательно проиграли. Мы покрыли себя несмываемым позором и будем навечно прокляты. Мы не заслуживаем снисхождения. Мы все виновны.

Мне стыдно выходить на улицу. Каждый поляк имеет право плюнуть нам в лицо. Ежедневно кто-то стреляет в немецких солдат. Дальше будет только хуже, и мы не имеем права жаловаться, потому что иного не заслужили. С каждым днем мне здесь все больше не по себе.

6 июля 1943 года

Почему Господь не предотвратил эту беспощадную войну с ее чудовищными жертвами?

Я имею в виду вселяющие ужас воздушные налеты, страх невинного гражданского населения, нечеловеческое обращение с узниками концентрационных лагерей, уничтожение сотен тысяч евреев.

Виноват ли Бог? Почему он не вмешивается? Почему попускает? Это вопросы, которые можно задавать, но на них нет ответа. Мы охотно ищем вину где угодно, но только не в себе. Бог дает свершиться злу, потому что люди сами его избирают, а потом страдают из-за своей греховности и зла. Мы ничего не сделали, чтобы помешать нацистам прийти к власти, предали свои идеалы, идеалы свободы личности, свободы вероисповедания и демократии.

Рабочие это поддерживали, церковь выжидала, горожане были слишком трусливы, так же как и высшие слои духовенства. Мы позволяли громить профсоюзы, преследовать религиозные меньшинства, ликвидировать свободу слова в печати и на радио. Позднее мы дали втянуть себя в войну. Нам нравилось, что у немцев нет парламента, или нас устраивал такой парламент, которому нечего сказать. Нельзя безнаказанно предавать идеалы, и теперь всем нам предстоит пожать то, что мы посеяли.

5 декабря 1943 года

Целый год мы терпим одно поражение за другим. Сейчас бои идут у Днепра, мы потеряли всю Украину. Даже если бы нам удалось сохранить остальное, об экономической эксплуатации уже не может быть и речи. Русские так сильны, что все дальше выдавливают нас со своей территории. В Италии англичане начали контрнаступление. Мы теряем там одну позицию за другой. Один за другим уничтожаются немецкие города. Сейчас подошла очередь Берлина, а со второго декабря бомбы падают на Лейпциг. Подводные лодки совершенно не оправдали ожиданий. На что же мы еще рассчитываем, беспрестанно говоря о победе. Наши союзники — Болгария, Румыния и Венгрия — в состоянии оказать нам лишь локальную помощь. Хорошо, если им удастся справиться с внутренними проблемами и приготовиться к защите своих границ от атаки врага. Они оказывают нам только экономическую помощь, например Румыния — поставками нефти. Их военная помощь не имеет существенного значения. С момента фашистского переворота Италия оказалась полезна нам лишь в том смысле, что военные действия идут там, а не на территории рейха.

Мы бессильны перед превосходящими силами противника. Последние упрямцы все равно обречены. Так обстоят дела уже сейчас, так как же мы можем тешить себя надеждой, что нам удастся перетянуть чашу весов на свою сторону?

В Германии уже никто не верит, что мы выиграем войну. И что делать в такой ситуации, не знает никто. В нашей стране до переворота дело не дойдет, потому что ни у кого нет мужества рискинуть своей головой и выступить против гестапо. Единичные попытки отдельных людей ничего не меняют. Массы, возможно, их бы и поддержали, но у всех связаны руки. Уже более десяти лет для большинства населения личной свободы не существует, за этим следит гестапо. От армии тоже нельзя ждать переворота. Она слишком охотно дает вести себя к гибели. Здесь любая надежда на сопротивление, которое могло бы принять массовый характер, быстро гаснет. Значит, придется идти до конца, и конца печального. За все зло и все убийства, которые мы совершили, за все несчастья, которые мы принесли, теперь будет расплачиваться весь народ. Неизбежно придется пожертвовать невинными, чтобы заслужить прощение за кровавые преступления. Таков неизменный закон.

1 января 1944 года

Немецкие газеты возмущаются тем, что американцы вывозят из Южной Италии произведения искусства. Такую реакцию на преступления других можно назвать поистине наивной, если принять во внимание, какие культурные богатства мы вывезли из Польши и уничтожили в России.

Тот кто сейчас защищает тезис: «Отчизна — плохая или хорошая, но моя», даже не пытаясь над чем-то задуматься, — тот погряз во лжи и делает из нас посмешище.

11 августа 1944 года

Кажется, фюрер приказал стереть Варшаву с лица земли, что уже делается. Множество улиц уничтожается огнем. Жителям предписано покинуть город, и многочисленные толпы людей тянутся на запад. Если такой приказ Гитлера действительно существует, то для меня становится очевидным, что мы сдаем Варшаву, Польшу и проигрываем войну. Мы бросаем все то, что удерживали пять лет, и о чем перед всем миром трубили как о нашем военном завоевании. Мы потратили огромные средства, здесь вели себя как хозяева, которые пришли навсегда. Теперь нам приходится признать, что все потеряно, и уничтожать плоды своих трудов — все, чем так гордилась гражданская администрация, ставившая здесь перед собой серьезные задачи в сфере культуры, и чем пыталась оправдать свое существование в глазах всего мира. Это банкротство нашей восточной политики. Разрушая Варшаву, мы ставим на этой политике крест.