Портрет с пулей в челюсти и другие истории - Ханна Кралль

Они раздали мебель.

Продали пианино.

Упаковали одежду.

Зысля прибралась в квартире и спустилась вниз вынести мусор.

Когда она вернулась, окно было распахнуто настежь. Во дворе кто-то дико кричал.

Жене кантора хочется верить в несчастный случай. Женщины в синагоге верят в несчастную любовь…

С фотографии на могильной плите на Еврейском кладбище смотрит красивый мальчик с серьезными темными глазами.

На картинах на стенах квартиры – женщины над субботними свечами, мужчины над Торой и Вечный Жид.

На кровати лежит стеганое одеяло из голубиного пуха.

Часы бьют каждые пятнадцать минут.

В комнате стоят два больших чемодана. Там лежит упакованная в дорогу одежда сына. За двадцать пять лет чемоданы не открывали ни разу. Каждый день с них стирают пыль и накрывают белой вязаной скатеркой.

Последний кантор садится в трамвай на Замойского.

В синагоге он бывает только по субботам.

Поет только раз в году, на Йом-Кипур.

Поет Эль мале рахамим[106], Господь милосердный.

Целый год копит силы для этого дня и этой песни.

Все евреи в синагоге ее ждут.

Из немощного старческого тела вырывается голос чистый, сильный, преисполненный любви и отчаяния.

Никто уже не споет Эль мале рахамим так, как последний варшавский кантор.

8.

Пора задать вопрос: что означает “восточноевропейский” и где начинается Восток.

Для Богумила Грабала Восток начинается там, где “заканчиваются австрийские ампирные вокзалы”. Странно. Ампир господствовал в архитектуре, когда не было ни железных дорог, ни вокзалов. Возможно, Грабал имел в виду более поздние белые австрийские здания, облицованные зелеными плитами. В таком случае Восточная Европа должна начинаться за вокзалами Лежайска и Сажины, не раньше Сталёва-Воли[107].

Для историков Агнешки и Генрика Самсоновичей Восток начинается сразу за Вислой[108]. По дороге в Дзбендз мы миновали мост, въехали на Тарговую, и Агнешка С. сказала: “Вот он, Восток!”

А ведь здесь, в частной библиотеке на пересечении Кавенчинской и Радзиминской, в невеселые пятидесятые годы имелся весь Пруст. Довоенная седая владелица снимает с полки довоенные тома (каждый обернут в грубую упаковочную бумагу) и говорит: вот ЭТО прочти.

Анджей Чайковский, пианист, привез себе Пруста из Парижа. А я – из библиотеки на Кавенчинской.

Неужели Восточная Европа должна начинаться до библиотеки с полным собранием Пруста?

Для Абрахама Дж. Хешеля[109], философа и теолога, границы Востока значения не имели, поскольку восточноевропейские евреи жили скорее во времени, чем в пространстве. А если в пространстве, то между преисподней и небесами.

Название “Польша”, по еврейской легенде, происходит от древнееврейских слов по лин – “здесь живи”. Слова эти, начертанные на листке бумаге, нашли евреи, убежавшие из Германии от погромов и чумы. Записка имела небесное происхождение. Она лежала под деревом. В ветвях дерева прятались блуждающие души. Помочь им мог только благочестивый еврей, читающий вечернюю молитву. Короче, если граница Восточной Европы существует, пограничный столб – дерево, под которым лежала записка.

1.

Давид, цадик из Лелова, поучал: “Те же, кто не признают своих недостатков, будь то человек или народ, не вправе рассчитывать на избавление. Избавление возможно лишь в той мере, в которой мы признаем свои изъяны”.

У Давида был сын, который тоже стал раввином в Лелове. У этого леловского раввина были сын и внук – раввины в Щекоцинах. У щекоцинского раввина была дочка Ривка, внучка Хана, которую все звали Андзей, и правнучка Лина.

Жарким июльским днем тысяча девятьсот сорок второго года Хана, которую все звали Андзей, внучка цадика в шестом поколении, и ее дочка, семилетняя Лина, ехали по улицам варшавского гетто на Умшлагплац. Несколькими минутами раньше их вывели из дома на Твардой и посадили на одноконную телегу с решетчатыми бортами. Там сидели двое еврейских полицейских, один правил лошадью, второй сторожил людей. В телеге все люди были старые, ни о чем не просили, не молились и не пытались убежать.

Телега свернула на Теплую. Полицейские вполголоса переговаривались, советовались. Можно было сделать одно из двух: окружить очередной дом и всех забрать либо перекрыть улицу и устроить молниеносную облаву. Облава займет меньше времени, но в доме загребут больше людей. Тот, который правил лошадью, был за дом; другой, который сторожил, настаивал на облаве.

Совещание прервал один из сидящих в телеге мужчин.

– Отпустите их, – сказал он. Имея в виду Лину и ее мать, Андзю.

Полицейским не хотелось откликаться на глупые просьбы, но к старику присоединились несколько женщин:

– Отпустите, они молодые, пускай еще поживут.

– Вы чего, не знаете, что у меня норма? – сказал полицейский, который правил лошадью. – Я должен доставить на площадь десять евреев. Нас двое, значит, требуется двадцать. Дадите кого-нибудь взамен? Если дадите, мы этих освободим.

Старики перестали просить, предложение полицейского было таким же абсурдным, как их просьба.

Телега катила очень медленно. О лошади, которая еле плетется, говорят, что она идет медленным аллюром, но в гетто таких слов не употребляли. Короче, лошадь еле плелась, хотя могла бы и ускорить шаг, потому что прохожих на улицах было немного. Всё – запомнили Андзя и Лина – происходило в тишине и без спешки.

– Ну? – обратился напрямую к ним полицейский. – Кто вместо вас поедет на Умшлагплац? Есть такие?

Они приближались к пересечению Теплой с Гжибовской.

Проехали еще несколько метров и увидели женщину. Она шла по Гжибовской. Убегать не собиралась. Наоборот. Спокойным решительным шагом женщина направлялась к телеге. Поравнялись они около дома номер 36. Лина это запомнила, потому что в тридцать шестом доме жила ее воспитательница из детского сада, пани Эда.

Женщина взялась рукой за деревянную оглоблю и сказала, не то спрашивая, не то констатируя очевидный факт: