Там, за холмами - Томас Клейтон Вулф

– Тогда, – сказал он, медленно глядя на нее и тяжело сглатывая, – значит ли это, что отец…

И вдруг он увидел, что она плачет; она обняла его за плечи, отвечая:

– Мой дорогой ребенок, твой отец очень горд и в некотором роде сам еще ребенок. Он не хотел тебе говорить. Он не мог допустить, чтобы его сын думал, что его отец – калека.

И тут же мальчик вспомнил, что сказал ему когда-то отец, и понял, что тот имел в виду.

Калека!

С тех пор прошло пятьдесят и более лет, но каждый раз, когда память возвращалась к сыну Роберта Джойнера, зрение затуманивалось, в горле что-то сжималось, а золото и пение уходили за пределы солнца, как в тот потерянный день весны, давно, давно.

Калека – он, калека!

Он видел лысую голову и красное лицо, коренастую фигуру, тяжело хромающую в суд… и слышал быстрый, тяжелый звон колокола… и вспоминал Луки-Тара, бездельников в суде и проходящих мимо людей… судебные процессы, адвокатов и обвиняемых… солдат, приходящих в дом… о чем они говорили и какое волшебство приносили… и его военное юное сердце, опьяненное мечтами о войне и славе… великолепные генералы и такой невоенный, как ему казалось, отец… и недостойность его романтического неверия… видеть эту грузную и прозаическую фигуру, хромающую в сторону суда… и пытаться представить его с Гордоном в Уайлдернессе… или несущимся по истерзанным выстрелами полям и лесам в Геттисберге… или раненым, опустившимся на колени при Спотсильвании… и, к сожалению, не смог увидеть его таким; и, как мальчишка, не смог представить, сколько безумия или волшебства может быть знакомо даже кирпично-красным лицам и лысым головам… в долине Виргинии более семидесяти лет назад.

Но калека? – Нет! Не калека. Один из самых сильных, прямых, простых, некалечных мужчин, которых когда-либо знал его сын.

С тех пор прошло полвека, но когда сын Роберта Джойнера вспоминал тот потерянный день, все возвращалось… память о каждой травинке, каждом листочке, каждом цветке… шелест каждого листочка, каждый свет и тень, появляющиеся и исчезающие на фоне солнца… Пыльная площадь, столбы для сцепки, мулы, упряжки волов и лошадей, сладкая подстилка из сена в деревенских повозках… бездельники у здания суда… и Старый Луки Тар… и упряжки мулов Уэббера, рыскающие по площади… каждая открывшаяся дверь… и каждые захлопнувшиеся ворота… и все, что прошло по городу в тот день… женщины, сидящие на решетчатых крыльцах своих борделей на окраине «Ниггертауна»… шлюхи, дышащие теплым полуднем и уверенные только в одном – ночь придет!… и все известное, как и невидимое, – часть его сознания… Маленький горный городок на Юге, майский полдень пятьдесят лет назад… и время, проходящее как жужжание пчелы… время, проходящее как гул в лесу… время, проходящее как тени облаков над склонами горных лугов, или как тяжелые, быстрые удары колокола в здании суда.

И вот теперь его отец, умерший и давно похороненный, хромавший в суде и побывавший в Геттисберге… другой человек, умерший и похороненный вместе с гориллой длиной с руку обезьяны…

А время все еще идет… идет, как лист… идет, увядая, как цветок… идет, как течет река… идет… и вспоминается вдруг, как забытое копыто и колесо…

Время уходит, как уходят люди, которые уже никогда не вернутся… и оставляет нам, Великий Бог, только это… знание того, что эта земля, это время, эта жизнь – страннее, чем сон.