Душераздирающее творение ошеломляющего гения - Дейв Эггерс

Ну, нам вдвоем неплохо. А в каком классе ваш…

МАТЬ

Дочка. В четвертом. Аманда. Простите… Можно мне узнать, как они умерли?

БРАТ

(снова перебирает возможные варианты, чтобы развлечь себя и своего брата. Авиакатастрофа. Крушение поезда. Террористы. Волки. Он уже выдумывал раньше что-то подобное, и ему становилось веселее; становилось ли веселее его брату, остается невыясненным.)

Рак.

МАТЬ

И что… одновременно?

БРАТ

С промежутком примерно в пять недель.

МАТЬ

Господи.

БРАТ

(с усмешкой, не поддающейся объяснению)

Да, такая вот история.

МАТЬ

А когда это случилось?

БРАТ

Несколько зим назад.

(БРАТ размышляет, насколько ему нравится реплика «Несколько зим назад». Она появилась недавно. В ней есть драматизм и поэтическая неопределенность. Раньше вместо нее произносилось: «В прошлом году». Затем оформилась реплика «Полтора года назад». Позже, к большому облегчению БРАТА, она стала звучать так: «Несколько лет назад». «Несколько лет назад» — это уже безопасная дистанция. Кровь запеклась, раны зарубцевались, рубцы сошли. Раньше было иначе. Незадолго до того как уехать из Чикаго, БРАТЬЯ отправились в парикмахерскую постричь ТОФА; БРАТ уже не помнит, как эта тема возникла, он искренне надеялся, что она не возникнет, но когда она все-таки возникла, БРАТ ответил: «Пару недель назад». Парикмахерша застыла, потом вышла через старомодную салунную дверь в заднюю комнату и какое-то время пробыла там. Вернулась с красными глазами. БРАТ чувствовал себя ужасно. Он всегда чувствует себя ужасно, когда невинный светский вопрос, заданный ни о чем не подозревающим собеседником, влечет за собой причудливый ответ, который он обязан озвучить. Словно человек спросил о погоде, а ему в ответ рассказывают, что началась ядерная зима. Впрочем, свои преимущества здесь тоже есть. В данном случае БРАТЬЕВ постригли бесплатно.)

МАТЬ

(снова стискивает руку БРАТА)

Да. Вы молодец. Ах какой вы прекрасный брат!

БРАТ

(Улыбается. Думает: что бы это значило? Он часто слышит эту реплику. На футбольных матчах, школьных благотворительных мероприятиях, на пляже, когда собираются коллекционеры бейсбольных открыток, в зоомагазине. Иногда человек, который произносит ее, знает биографию БРАТЬЕВ, иногда не знает. БРАТ этой реплики не понимает; он не чувствует ее оттенков и не помнит, в какой момент она превратилась в клише, которым пользуется множество самых разных людей. «Ах какой вы прекрасный брат!» Прежде БРАТУ никогда не приходилось слышать этого афоризма, но теперь он раздается из самых разных уст, и всегда одинаково артикулируется, всегда одинаково интонируется, так что получается своего рода восходящая каденция:

К чему бы это? Он улыбается, а если ТОФ неподалеку, он бьет его кулаком по руке или пытается поставить подножку: взгляните, как мы подшучиваем друг над другом! весело и непринужденно! — а затем он произнесет реплику, которую произносит всегда после слов собеседника; смысл ее — в том, чтобы снять напряжение, чтоб исчезла неприятная драматичность, утяжеляющая диалог — и одновременно чтобы ответить собеседнику вопросом на вопрос, ведь ему зачастую хочется заставить вопрошающего думать о том, что он говорит. Вот что он произносит, мило пожав плечами или вздохнув:)

Ну а что мне еще остается?

(МАТЬ улыбается, снова стискивает запястье БРАТА, хлопает его по плечу. БРАТЬЯ смотрят на ПУБЛИКУ, подмигивают, и вдруг начинают неистовый фоссовский танцевальный номер[64], при котором высоко выбрасывают ноги, несколько раз подкидывают и ловят друг друга, с разбегу проезжают через сцену на коленях, потом совершают еще несколько прыжков, несколько танцевальных па и, наконец, взлетают, пересекаясь в воздухе — это делается с помощью скрытых подкидных досок, — и эффектно приземляются на колено прямо у оркестровой ямы, протягивают руки к зрительному залу, улыбаясь и тяжело дыша. Публика встает и устраивает овацию. Занавес падает. Овация не утихает.)

КОНЕЦ

Публика топает и требует выйти на бис, но мы уже вы брались через заднюю дверь и скрылись, как и положено супергероям.

Ну да, конечно, я мог бы выбраться из дома. Сегодня вечер пятницы, и я должен быть на той стороне Залива, я вообще должен бывать там каждый вечер среди молодежи — делать прическу, проливать пиво, пытаться заставить кого-нибудь потрогать мой пенис, смеяться с кем-нибудь и над кем-нибудь. Мы с Кирстен взяли паузу, мы делали так уже дважды и в обозримом будущем сделаем еще раз десять-двенадцать, а это означает, что мы (якобы) можем встречаться с кем-нибудь еще. В общем, я мог бы веселиться, празднуя наступившую свободу, в частности и свободу молодости в целом, наслаждаться всем, что может предоставить мне место и время…

Но нет.

Я буду здесь, дома. Мы с Тофом, как всегда, будем готовить ужин…

— Достань-ка молоко.

— Вот же оно.

— Ах да, спасибо.

…а потом играть в пинг-понг, а потом, пожалуй, отправимся в одно местечко на Солано и возьмем в прокате фильм, а по дороге домой зайдем в «7-Илевен» и купим несколько коробок-тюбиков мороженого. Ах, как веселиться мог бы я на празднике цветения молодых тел — своего и чужих, — съедать то, что съедается, и выпивать то, что выпивается, и тереться тем, что принадлежит мне, с тем, что принадлежит другим, и сплетничать о разных людях, махать руками, дергать подбородком вместо приветствия; или, устроившись на заднем сиденье чужой машины, носиться вверх-вниз по холмам Сан-Франциско, к югу от Маркет-стрит, смотреть на музыкантов, терзающих свои инструменты, затем — остановиться у «бодеги»[65], припарковать машину, принести в бумажном пакете бутылки — и звякает стекло, и у всех яркие лица, сияющие отраженным светом уличных фонарей, — а потом, по тротуару в дом, а там — вечеринка, привет! привет! бутылки — в холодильник, для начала достаем одну, квартира отвратительная, а вид из окна отличный, если смотреть, сидя на ручке дивана, хотя туда садиться запретили, а туалет занят, и надо подождать, и ты, томясь в коридоре, бессмысленно разглядываешь вездесущую фотографию Ансела Адамса[66]с видом Йосемита и болтаешь тем временем с коротко стриженной девушкой, разговор о зубах, почему — неизвестно, ведь движение мысли неясно; просишь ее показать, какие у нее пломбы, нет, кроме шуток, хочешь, покажу, какие у меня, ха-ха; затем — нет, сначала давай ты, а я пойду после тебя, а потом, выйдя из туалета, выясняешь, что она еще здесь, все еще в коридоре, ведь она ждала не просто, когда освободится туалет, она ждала тебя, и в конце концов мы вместе едем к ней домой, она живет в квартире одна, квартира большая, прибранная, идеально-железнодорожная такая, недавно покрашено, обставляла она ее вместе с мамой, — а потом заснуть с ней на широкой мягкой кровати, а потом завтракать в уголке, залитом солнечным светом, — потом, наверное, купить воскресную газету и пойти на пляж на пару часиков, а потом — домой когда бы ни, когда ни…