Три гинеи - Вирджиния Вулф

одно порочное и испорченное слово, которое в свое время принесло много вреда, а теперь устарело? А именно — термин «феминистка». Этим словом, согласно словарю, называют «тех, кто защищает права женщин», но, поскольку единственное право — зарабатывать себе на жизнь — уже завоевано, оно более не имеет смысла. А без него это мертвое и испорченное слово. Так давайте отпразднуем наше событие кремацией трупа — напишем его в последний раз большими черными буквами на листе бумаги и торжественно поднесем спичку. Смотрите, как оно горит! Какое пламя освещает весь мир! А теперь истолчем оставшийся пепел в ступке и объявим, что любой, кто употребит это слово в будущем будет считаться проказником, что звонит в дверь и убегает{86}, расхитителем старых могил, чьи осквернения доказывают пятна земли на его лице. Дым рассеялся, слова больше нет. Заметьте, сэр, что стало результатом нашего праздника. Термин «феминистка» уничтожен, воздух чист и что же мы видим? Мужчины и женщины заняты одним делом. Тьма рассеялась и над прошлым. Ради чего они трудились в XIX веке — эти странные мертвые женщины в своих дурацких шляпках и шалях? Ради того, над чем сейчас работаем и мы. «Мы сражались не только за права женщин, — говорит Жозефина Батлер, — наши требования были гораздо шире и глубже; мы боролись за право любого человека, мужчины и женщины, на величайшие добродетели, такие как Уважение, Справедливость, Равенство и Свобода». Слова и притязания у них совпадают с вашими. Дочери образованных мужчин, которых, к их негодованию, прозвали «феминистками», на самом деле были авангардом вашего собственного движения. Они сражались с тем же врагом, что и вы; причины также не изменились. Они боролись с тиранией патриархального государства, как и вы боретесь с наступающим фашизмом. Таким образом, мы ведем ту же борьбу, что начали наши матери и бабушки: их и ваши слова это подтверждают. Однако сейчас, учитывая лежащее на столе письмо, вы уверяете, что сражаетесь с нами, а не против нас. Этот факт настолько вдохновляет, что, кажется, нужен еще один праздник. Что может быть более подходящим тогда, чем написать еще больше мертвых, испорченных слов и также сжечь их, например, Тиран и Диктатор. Но, увы, эти термины еще не устарели. Мы все еще вытряхиваем эти личинки из газет и чувствуем их странный и непередаваемый запах в районе Уайтхолла и Вестминстера. А за границами это чудовище уже разрослось и не прячется, его уже ни с чем не спутаешь. Оно расширяет свой ареал, посягает теперь на нашу свободу, диктует нам, как жить, делит людей по гендерному и расовому признакам. Вы чувствуете то же, что и наши матери, когда те были заперты и заткнуты, поскольку были женщинами. Теперь вас затыкают и запирают, потому что вы еврей или демократ, из-за расы или религии. Это уже не просто фотография, на которую вы смотрите, теперь и вы идете, участвуя в процессии. С одной лишь разницей. Беззаконие диктатуры, будь то Оксфорда или Кембриджа, Уайтхолла или Даунинг-стрит, против евреев или женщин, в Англии, Германии, Италии или Испании, теперь очевидно и вам. Но теперь мы боремся вместе: дочери и сыновья образованных мужчин сражаются бок о бок. Этот факт настолько вдохновляет, что вместо праздника эту гинею можно было бы умножить на миллион и все их отдать в ваше распоряжение без каких-либо условий, кроме тех, что вы уже сами себе поставили. Возьмите тогда эту одну единственную гинею и используйте ее для утверждения всеобщих человеческих прав на «Уважение, Справедливость, Равенство и Свободу». Поставьте маленькую свечку у окна вашего нового общества, и пусть мы доживем до того дня, когда в пламени нашей общей свободы слова «Тиран» и «Диктатор» будут сожжены дотла, поскольку они устареют.

Теперь, когда мы послали свою гинею и подписали чек, осталась лишь одна просьба, требующая рассмотрения, а именно: заполнить форму и вступить в ваше общество. На первый взгляд это кажется легким делом, ибо что может быть проще, чем присоединиться к обществу, которому мы только что пожертвовали гинею. Но как же трудно это на самом деле… Какие сомнения и колебания могут стоять за многоточием? Что за причина или чувство заставляет нас колебаться вступить в общество, в чьи фонды мы вкладываем деньги? И дело тут не в мыслях или эмоциях, а в чем-то гораздо более глубоком и фундаментальном — в разнице между нами. Согласно представленным фактам, мы отличаемся друг от друга как полом, так и образованием. Именно из этих различий, как уже было сказано, и проистекает возможная помощь в защите свободы и предотвращении войны. Но, подписав форму, которая подразумевает обещание стать активными членами вашего общества, мы, по-видимому, теряем эту разницу и, следовательно, жертвуем нашей помощью. Нужно объяснить, почему так трудно вступить в ваше общество, несмотря на то что право распоряжаться гинеей (как мы уже хвастались) позволило нам говорить свободно — без страха и лести. Давайте тогда оставим бланк пустым на столе перед собой, пока мы обсуждаем, в силу своих возможностей, какие причины и эмоции заставляют нас колебаться, поскольку они берут свое начало глубоко во тьме родовой памяти. Они сформировались и сплелись несколько хаотично, и очень трудно распутать их на свету.

Начнем с элементарного различия: общество — это конгломерат людей, объединенных воедино для достижения определенных целей, в то время как вы, пишущие своей рукой, одиноки. Вы лично — уважаемый всеми человек, член братства, к которому, согласно биографиям, принадлежали многие мужчины. Так, Анна Клаф, описывая своего брата, говорит: «…Артур — утешение и радость моей жизни; именно из-за него и ради него я вынуждена, в конце концов, искать прекрасного и достойного мужчину»{87}. На что Уильям Вордсворт[225], говоря о своей сестре непонятно с кем, как если бы один соловей звал другого в лесах прошлого, отвечает:

Благословение последних лет

Со мною было с детства,

Она открыла мне глаза и даровала слух,

Нежнейшую заботу — и трепетало сердце;

Фонтаны сладких слез и опасенья,

Любовь и мысли, наслажденье{88}.

Такими были и, вероятно, до сих пор остаются личные взаимоотношения многих братьев и сестер, как индивидуумов. Они уважают, поддерживают друг друга и имеют общие цели. Но если таковы их частные отношения, как показывают биографии и поэзия, то почему их публичное взаимодействие, согласно истории и законам, совсем другое? И вам, как юристу, обладающему адвокатской памятью, нет