Храм на рассвете - Юкио Мисима

Грехи, которые вели к возрождению в облике скота, были описаны самым детальным образом: убийца брахмана будет ждать нового появления на свет в чреве собаки, свиньи, ослицы, коровы, козы или в птице; брахман, укравший деньги у брахмана, — тысячу раз должен пройти через личину паука, змеи, ящерицы и живущих в воде существ; напавший на лежавшего в постели мудреца сто раз возродится в траве, кусте, лиане или в хищнике; укравший зерно станет мышью, мед — оводом; тот, кто украдет молоко, возродится в птице, приправу — в собаке; укравший мясо станет черным грифом, а жирное мясо — бакланом; укравший соль будет в следующем рождении сверчком, укравший шелк — бородатой куропаткой, а укравший льняную ткань — лягушкой; укравший хлопковую ткань будет журавлем, укравший корову — огромной ящерицей, укравший благовония станет мускусной крысой, укравший овощи — павлином, укравший огонь станет цаплей; укравший домашнюю утварь будет в следующем рождении пчелой, а укравший лошадь — тигром; укравший женщину станет медведем, укравший воду станет кукушкой, а укравший фрукт — обезьяной.

…Тайский буддизм Хинаяны, хотя и принадлежал общему течению буддийской мысли, поддерживался простодушным, как оно было изложено в джатаках, учением (первоисточники буддийских сочинений, куда входили и джатаки, попали на юг на языке пали), никого не удивляло, что Будда между своими прошлыми человеческими ипостасями, даже не имея грехов, возрождался то в мыши, то в золотом гусе.

Южный буддизм, исповедуемый в Таиланде, вплоть до реставрации Мэйдзи[28]не был известен в Японии. После кончины Будды прошло сто — двести лет, и основное, что было в буддизме «Малой колесницы», разделившемся к тому времени на множество школ и групп, распространилось в правление царя Ашоки из Магадхи на Цейлон, и теперь эта ветвь буддизма распространена на Цейлоне, в Таиланде, Бирме, Камбодже.

Тщательные формулировки заповедей в Трипитаке, в каноническом собрании текстов буддизма, написанные на языке пали, и сейчас определяют в Таиланде нормы поведения послушников, регламентируют их повседневную жизнь: для монахов определены двести пятьдесят заповедей, для монахинь — триста пятьдесят.

Хонда выискивал в буддийских сочинениях ответы на вопросы, как буддизм Хинаяны рассматривает круговорот жизни, в чем он расходится с доктриной «только-сознание», обладает ли он особой привлекательностью (ведь то была вера маленькой принцессы), какие мысли по поводу возрождения таятся в глубине души у монахов в одеяниях цвета темного золота, которое он замечал во всех уголках Бангкока.

Хонда узнал, что учение южного буддизма опиралось на концепцию школы Абхидхарма, к которой принадлежал беседовавший с царем Менандром монах Нагасэна. Пути распространения сочинения «Вопросы царя Менандра» некоторые учения описывали следующим образом: создано оно было в северо-западной Индии, которая являлась колонией Греции, попав в восточные районы — Магадхи,[29]было переведено на язык пали, затем, дополненное, оказалось на Цейлоне и оттуда вскоре проникло в Бирму и Таиланд. В Сиаме это сочинение было опубликовано под названием «Милинда-паньха».

Следовательно, можно полагать, что взгляды тайцев на цепь возрождений практически совпадают с тем, как это толковал Нагасэна. Идея школы, к которой он принадлежал, — «Субстанция деяния, влекущего круговорот человеческого существования, есть „мысль", другими словами намерение» — согласуется с трактовкой цепи возрождений в древнейших буддистских текстах, написанных на пали, и наиболее близка идеям буддизма вообще. С точки зрения мотивации, как гласит учение, в человеке и окружающем его мире изначально нет ни добра, ни зла, добром или злом сущности делает сердце. «Мысль». Намерение.

Хорошо, но школа Абхидхарма двигалась к объяснению нереальности «я» от факта закрытости материального мира в целом. Вот, например, машина: ее детали всего лишь материальные элементы, но если ехавший в ней человек сбил другого, то машина стала вместилищем греха, точно так же душа и намерение создают причину греха и поступка, поэтому в нас отсутствует реальное «я». И тем не менее «мысль-чувство», заключенное в нас, побуждает к действиям, за которыми скрываются жадность, злоба, жестокость, бескорыстие, доброта, прозорливость, и это вовлекает нас в череду возрождений. «Мысль», таким образом, есть причина круговорота жизней, но не ее субъект. Субъект так и остается невыясненным. Будущий мир всего лишь продолжение сегодняшнего дня; огонь лампады на исходе ночи, который связывает нас с этим миром, и есть жизнь.

Что же произошло в душе маленькой тайской принцессы? Хонде казалось, что он это понял.

В сезон дождей в Бангкоке реки разливаются, и разом исчезают дорога и река, река и граница поля: дороги превращаются в реки, реки — в дороги. Неудивительно, что в детской душе поток фантазии обрушился на реальность, разрушил границу между будущим и прошлым, затопил настоящее. На полях из воды выглядывают кончики зеленых стебельков риса — вода, текшая в реке, и вода, залившая поля, лежат под одним солнцем и отражают одни и те же грозовые тучи.

В душе принцессы поднялось половодье будущего, которого она не сознавала, и прошлого, — на огромной водной поверхности, в которой после дождя отражается луна, островки настоящего кажутся нереальными. Дамбы размыты, границы разрушены. И прошлое берет на себя повествование.

…Хонде казалось, что теперь, обладая чудесной милой тайной, оставленной в Бангкоке, он сможет вернуться к доставившему ему в юности столько страданий учению «только-сознание», к величественной, как храм, системе буддизма Махаяны.

В чем-то концепция «только-сознание» напоминала интеллектуальное религиозное сооружение, такое высокое, что при взгляде на него темнело в глазах. Это была доктрина, из которой буддизм, отрицавший «душу» и «собственное я», самым тщательным образом убрал слабые места, связанные с проблемой «субъекта» цепи возрождений.

Это беспримерное по сложности философское построение можно было сравнить с храмом Утренней Зари в Бангкоке, с тем, как его башня в таинственный предрассветный час, наполненный прохладой и мерцающим светом, пронзала бледно-голубое небо.

И именно это учение разрешило в конце концов противоречие жизни после смерти, которое в течение нескольких веков не могла разрешить философия, — противоречие между возрождением и нереальностью «я». Так что же вращается в круговороте жизни и смерти? Что попадает в рай? Что это?

Впервые термин «только-сознание» употребил Асанга — монах из Индии. Со времени, когда его имя в начале шестого века, связанное с «Сутрой об алмазной праджне», попало в Китай, жизнь Асанги уже наполовину обросла легендами. Учение «только-сознание» ведет свое начало от сочинения, связанного с толкованием сутр Агамы:[30]одна из сутр составляет ядро этого учения, но системно оно было изложено Асангой в трактате «Махаяна-сампариграха». Учение «только-сознание» излагается в трактатах, где нашли свое место и догмы Махаяны — «Большой колесницы».