Белинда - Рода Броутон

они сидят на старой, источенной временем каменной скамье. Их юные сияющие глаза наслаждаются тихим пейзажем: величественным древним замком с красной крышей и башней с часами, вырастающей из пышной молодой листвы; и виднеющейся в конце аллеи меж густых вековых изгородей, подстриженных столь ровно и строго, что ни один листик не смеет нарушить этот чопорный порядок, каменной статуей Флоры, чей подол полон садовых цветов.

Их взгляды прикованы к этой картине, но то и дело они оборачиваются друг к другу, находя лица друг друга еще более прекрасными и ликующими.

«Постарайся выглядеть хоть немного подавленной!» – в памяти Белинды всплывает житейское наставление Сары, на миг пресекая ее безмятежное блаженство, но тут же с презрением отбрасывается прочь. К чему ей низкие уловки, чтобы завоевать сердце возлюбленного?

В это мгновение сомнения и страх покинули ее душу, изгнанные и поверженные торжествующей уверенностью в счастье. Как смеет она, глядя в лицо этому человеку, терзаться недостойными опасениями о том, принадлежит ли он ей весь – телом и душой, навеки и на все времена, что последуют за вечностью? И как может она, даже пожелай того, притворяться унылой? Она, чье восторженное упоение заставляет самих жаворонков казаться печальными, а реку – тусклой. Нужны ли им грубые и неуклюжие слова? Но в конце концов, именно словами люди должны расплачиваться друг с другом, и те, кому их не хватает, часто остаются банкротами на всю жизнь.

Вряд ли Сара одобрила бы их беседу – если это можно было назвать беседой. Она состояла из жарких вздохов, пылких взглядов и бессвязных возгласов восторга, в которых не было ни малейшего намека ни на священника, ни на алтарь.

Когда осмотр замка завершился и вся компания, подобно вырвавшимся на полуденный отдых школьникам, нагрянула в сад, он наполнился шумом, гвалтом и смехом. Исполнив свой долг и добросовестно осмотрев каждую холодную комнату и каждую бездарную мазню, они высыпали наружу.

Они сошли, как движущийся сад,

В венках, и лица пламенем горят;

По всей долине в пляске безумной,

Чтоб Меланхолию спугнуть шумно[60].

В одно мгновение не остается ни одной тихой дорожки, ни одной усыпанной мелким гравием аллеи, которая не ожила бы и не огласилась шутками и весельем. Бродящие повсюду люди заслоняют собою вид на Флору, обрывают первоцвет и мелкую белую камнеломку, растущие на строго запретных газонах. Невозможно укрыться от их смеха и глаз. Они повсюду. Веселее и шумнее всех Сара со своей маленькой свитой. Но в безумном веселье она не забывает о деле, как вскоре убеждается Белинда: под покровом шума голосов она успевает шепнуть ей сухим, спокойным, рассудительным тоном:

– Ну что? Он сделал предложение?

Белинда, столь внезапно низвергнутая с эмпиреев, старается увернуться от нее, уклоняясь от ответа. Но тщетно.

– Так он сделал предложение? – повторяет та решительно, удерживая ее за запястье, и, так как слабое, неохотное движение головой подтверждает ее подозрения, она быстро проговаривает: – Тем хуже для него! Попробуй в лесу.

Больше она ничего не успевает сказать. В следующую минуту ее уже увлекает свита гусар.

«А если Риверс слышал то, что она сказала!» – мелькнула у Белинды страшная мысль, и его слова как будто подтвердили это.

– Какой бедлам[61] они здесь устроили! – сказал он, бросая раздраженный взгляд на вакхическую компанию. – Может, попробуем скрыться в лесу?

Пять минут тому назад она с радостью согласилась бы, так как и ей был в тягость весь этот пустой гам; но теперь, сознавая, какому грубо-деловому намерению она бы последовала, согласившись на это, она почти с прежней холодностью отвечает:

– Мне кажется, нам хорошо и здесь!

Риверс не настаивает, и только хорошо известное ей выражение разочарования, точно подползающий холодный туман, окутывает его красивое, страстное лицо. Он тоже низвергнут с высот. Какое-то время они прохаживаются рядом совершенно впустую. Позднее, с горечью оглядываясь назад, они поймут, что растратили добрую четверть часа своего единственного большого праздника. В продолжение этого времени они два раза встречали мисс Уотсон и подвергались пристрастному допросу: о чем это они разговаривают? Раз она даже примкнула к ним и, по всей вероятности, так бы и не отстала, если бы не усмотрела другой пары, еще сильнее поглощенной своим tête-à-tête, и не устремилась туда – нарушать их покой.

Как только ее широкая спина скрылась, Белинда сказала, обращаясь с ироничной, хотя и дрожащей улыбкой, к молодому человеку:

– Вы правы: наверное, лучше уйти в лес.

– В таком случае, ради бога, идемте скорее, а не то она снова погонится за нами! – воскликнул он с жаром и с той трагической горячностью, которая была до смешного несоразмерна вызвавшему ее поводу.

Белинда не заставляет повторить это два раза, и они спешат прочь, тревожно озираясь и усматривая клетчатое платье во всяком невинном кусте, пока наконец не достигают надежного лесного укрытия.

Это не очень далеко. Всего в каких-нибудь нескольких шагах от сада. Но несмотря на близость и доступность этого уголка, никто из гуляющих еще не открыл его. Судя по проторенной тропинке, он часто посещается, но в настоящую минуту в нем тихо и безлюдно.

Белинда усаживается на траву, запыхавшись от бега (она опустилась до того в своем страхе погони, что даже пустилась бежать!), а Риверс растягивается во всю длину своего гибкого тела у ее ног.

– Итак, мы снова одни, – говорит он с глубоким вздохом. – Вся моя жизнь теперь проходит в бесконечных маневрах, лишь бы побыть с вами наедине, и как редко это мне удается!

Белинда нервно смеется. Разве не от него одного зависит распоряжаться ее обществом, пока длится жизнь? Она опять утратила счастливую уверенность в своем блаженстве; ее сменило тревожное и мучительное сомнение. Она избегает его взгляда и вместе с тем по странному противоречию ее нестерпимо тянет встретить эти безумно вопрошающие глаза и ответить, глядя в них. Но почему же одни только глаза его вопрошают?

– Быть может, так для вас и лучше, – говорит она резким, но дрожащим голосом.

– Что вы хотите сказать? – спрашивает он почти шепотом. Страх, что он снова зашел слишком далеко и что она в сотый раз собирается обдать его холодом, опять сжимает ему сердце.

– Я хочу сказать, – говорит она, с трудом выговаривая слова тоном, который ей самой кажется сухим и отталкивающим, – что, быть может, прелесть наших встреч наедине уменьшилась бы, если бы они стали чаще.

– Испытайте меня! – Риверс теперь не может говорить иначе как шепотом. Да и как бы он мог, когда его пылающее сердце